Солнечный, тёплый денёк. Небо над лётным полем было ясным, синим и бездонным, как зализанная до блеска взлётная полоса. Воздух дрожал от гула моторов, но сквозь этот промышленный рокот пробивалась бодрая маршевая музыка из динамиков. На флагштоках трепетали на ветру яркие флаги — государственный, военно-воздушных сил, аэроклубов. Дети, сидя на плечах у отцов, лизали быстро тающее ванильное мороженое, оставляя липкие следы на подбородках и майках. Шумела многотысячная толпа — весёлый, праздный гул голосов, смеха, восторженных возгласов. Воздух был пропитан запахом жареных сосисок, бензина и нагретой травы. Над всем этим висело праздничное настроение — легкомысленное, восторженное, как и должно быть на авиашоу. Ведь это же всегда праздник, цирк в небесах.
Самолеты взлетали и садились в чётком, отрепетированном балете. Рев поршневых двигателей «кукурузников» смешивался с воющим напором спортивных «Соколов», а сквозь эту какофонию мощь пробивался ровный, профессиональный голос комментатора: *«...а сейчас вы видите групповой пилотаж на Як-52... Петля Нестерова... бочка...»* В небе пилоты выписывали завитушки инверсионных следов, демонстрируя свою удаль и полное слияние с машиной. Толпа ахала, когда крылья самолётов почти касались друг друга, и взрывалась аплодисментами после особенно сложной фигуры.
Но авиашоу — это не только праздник для глаз и ушей. Это ещё и серьёзная, потная работа. Пока спортсмены купались в лучах славы, на земле, в тени ангаров и крыльев, в поте лица трудилась техническая служба. Люди в одинаковых желтых комбинезонах, похожие на неуклюжих пчел, сновали между стоянками. Они проверяли стыки, доливали топливо, крутили гаечные ключи и говорили по рациям сжатым, деловым языком. Их праздник заключался в том, чтобы праздник у других не сорвался.
Мероприятие неумолимо катилось к финалу. Звёздами завершения стали парашютисты. Самолёт, похожий на трудягу-муравья, набирал высоту, из него, как горох из стручка, сыпались цветные точки. В свободном падении они строили в небе живые звёзды и кольца, а затем, с легким шуршанием, над головами зрителей раскрывались купола — алые, синие, зелёные. Спортсмены приземлялись точно в круг, улыбались, махали рукой и шли укладывать парашюты для следующего прыжка. А их техники, такие же желтые и сосредоточенные, уже ждали их, помогая собирать шелк и стропы в аккуратные рюкзаки, проверяя каждую застёжку.
Наконец, в эфире прозвучало: «...и завершает нашу программу группа «Сокол» с показательным выступлением по спасению человека с нераскрывшимся парашютом!» Это был кульминационный, слегка щекочущий нервы номер. Последняя партия парашютистов ушла в синеву.
На земле у старенького, но бодрого Ан-2 техник Кузьмич, человек с лицом, напоминающим высохшую корку лимона, вытер ладонью потный лоб. Его смена, по сути, закончилась. Можно было расслабиться. Пока «Соколы» будут парить в вышине, у него есть свой, личный тайм-аут. Не теряя ни секунды, он семенящей, бывалой походкой заспешил к самому краю летного поля, туда, где за полосой пожухлой травы и одуванчиков ютился неприметный, покосившийся дощатый сарайчик. Его личная штаб-квартира.
Попав внутрь, Кузьмич вздохнул с наслаждением. Здесь пахло старым деревом, машинным маслом и покоем. Он запер за собой дверь на щеколду, отгородившись от рева моторов и праздного гама. Чувствовал себя как дома, лучше, чем дома. Со знанием дела он открыл покрашенную зелёной краской тумбочку, извлёк оттуда заветный, потёртый целлофановый пакет. Наступил его праздник. Из пакета, как священные реликвии, были извлечены: плоская бутылка креплёного портвейна «Агдам», два мятых, но сочных помидора, головка репчатого лука и полбатона серого хлеба. Кузьмич глотнул прямо из горлышка, ощущая знакомый жгучий, сладковатый путь по пищеводу, достал из кармана комбинезона складной нож и с видом заправского шефа начал шинковать помидоры прямо на газету, расстеленную на верстаке.
А в это время над летным полем, на глазах у замершей в ожидании толпы, разыгралась драма.
Последний номер был самым зрелищным: имитация отчаянного спасения. Из самолёта выбросили «пострадавшего» — манекен в точно таком же желтом комбинезоне, как у техников. За ним, как стрела, ринулся парашютист-спасатель. Его задача — догнать беспомощное тело в падении, схватить его и раскрыть свой парашют на двоих. Всё было отточено на тренировках. Но случилось непредвиденное: сильный, коварный порыв ветра, «верховка», резко отбросил манекен в сторону. Спасатель рванулся за ним, но дистанция не сокращалась. Расчётливая баллистика свободного падения превратилась в хаос. «Спасения» не получилось.
Зрители, разумеется, не знали про подлог. Для них это была не кукла, а живой человек, пилот или техник, которому не раскрылся парашют. Над всем аэродромом, ещё секунду назад гудящим, повисла гробовая, леденящая тишина. Даже дети перестали кричать. Тысячи глаз, полных ужаса, следили, как маленькая желтая фигура, стремительно увеличиваясь, неслась к земле у самого края поля. Не падала, а именно неслась, горизонтально, словно желтый Бэтмен, решивший совершить суицидальную посадку.
Раздался оглушительный, сухой грохот, от которого вздрогнула земля. Столб пыли и щепок взметнулся в воздух на том месте, где ещё секунду назад стоял сарайчик. Теперь от него осталась груда развороченных досок и висящее в воздухе облако древесной трухи.
Тишину взорвал вой сирены. К месту «трагедии», подпрыгивая на кочках, уже мчалась машина скорой помощи с мигалками. Врачи понимали: при падении с такой высоты шансов нет. Но протокол есть протокол — «хоть мозги отскоблить», как цинично, но точно говорят сами медики.
И вот, когда фельдшер с чемоданчиком уже подбегал к обломкам, доски зашевелились. С грохотом и скрипом их отбросило в сторону. И из-под груды щепок, как загримированный актёр из люка сцены, поднялся Кузьмич.
Он стоял, покачиваясь, весь в ярко-красных брызгах помидорной мякоти и тёмно-бордовых разводах портвейна. На голове у него болталась луковая шелуха. Лицо, искажённое священным гневом и алкогольным возмущением, было багровым.
— Сволочи! — проревел он на всё летное поле, голосом, перекрывающим гул улетающего «кукурузника». — Над ветераном издеваться! Убийцы! Я вам покажу, как по людям стрелять!
Для ошарашенных зрителей и подбежавших спасателей картина была однозначной: помидоры — это вывернутые наизнанку внутренности, портвейн — кровь, а сам Кузьмич — живое, ходячее, невероятно злое чудо.
Часа два бригада скорой, забыв про манекен, приводила в чувство собственного врача, молодую женщину, которая, увидев это «воскресение», беззвучно ахнула и плавно сползла по колесу «Газели» в глубокий обморок. А Кузьмич, тем временем, отряхиваясь от остатков своего «праздника», продолжал орать, тыча пальцем в сторону руководителей полетов:
— Я у вас больше не работаю! Увольняюсь! Ищите себе другого смертника!
Правда, позже, когда адреналин улёгся, а начальство, извиняясь, вручило ему не просто расчет, а весьма солидную «моральную компенсацию», Кузьмич, мудро рассудив, решил с аэродрома не уходить. Сидя в новой, ещё пахнущей деревом будке диспетчера и прихлёбывая чай, он размышлял, глядя на просторы поля: «В принципе... могло быть и хуже. Мог ведь и не в сарай, а прямо на трибуну прилететь. Или на генерала. Вот тогда был бы настоящий праздник...»
И он тихонько хмыкнул, смакуя в памяти и сладость портвейна, и кислинку помидора, и неповторимый вкус момента, когда он, весь в «крови» и «внутренностях», встал перед лицом изумлённого мира как грозный и бессмертный бог технической службы.
