Тревога – это жизнь, которую не ограничили пока ни словом, ни каким бы то ни было иным внятным очертанием. Чем более завершённым становится описание, чем более четкой и ясной становится некая картинка, тем меньше будет непосредственно тревоги и тем больше — другого. Потому что тревога будет получать имя, форму, цвет, температуру, направление...
Тревога — это жизнь. Она никуда не уходит. Она просто как-то обозначается. Чем больше неназванного, тем тяжелее. Не потому, что неназванное само по себе весомее или неудобнее, а потому, что непонятно, куда это, как с этим обойтись. Как игра в тетрис вслепую, как собирание паззлов, картинкой вниз — детальки по сути те же, как в обычной игре, но уровень сложности очевидно другой. Или как погрузка-разгрузка и расстановка коробок, с неизвестным содержимым и отсутствием хоть каких-то опознавательных знаков, потому совершенно непонятно, где хрупкое, где – тяжёлое, где – жидкое, где – пахучее, что можно штабелировать, а что – нельзя или даже опасно.
Но если ясности, вроде как, достаточно, а всё ещё слишком тяжело и невыносимо, тогда, возможно, ясность не настоящая, мнимая. В том смысле, что не весь ты готов признать именно эту ясность.
Как если бы ты решил для себя, что никакие вверенные тебе коробки, к примеру, нельзя штабелировать, но если этого не делать, тогда в ту машину, какая есть, поместится только треть, а времени у тебя только на один заезд туда-сюда, так что треть коробок придётся оставить, отдать, выбросить, но выбрать, какие именно, возможно только случайным образом, и такой вариант тебе не подходит, потому какая-то часть повторяет, что всё можно штабелировать, как вздумается. И мог бы стать ясностью этот второй вариант, но против него выступает другая часть тебя, которая не готова рискнуть хрупким. И вроде как, ясно: штабелировать нельзя. Но одновременно с этим и нет готовности встречаться со всеми последствиями такой ясной картинки, с необходимостью проживать печаль об утраченном, злость в связи с неидеальностью мира и своими ограничениями, вину, что-то ещё. Ясность, вроде и есть, но её, вроде, нет, потому что чем яснее, тем отчаяннее закрываешь глаза, чтобы не видеть больше.
Иногда невозможно развернуть историю до настоящей определённости, речь о о чём-то, вроде, ведётся, описание есть, но признать это фактом или вероятным исходом принять пока невозможно, соответственно возникает иллюзия, что что-то ещё можно изменить, сделать, что есть варианты. Из этой иллюзии и растёт тревога как постоянная готовность действовать в отсутствии ясности, как именно действовать. А бывает и так, что ясности нет не в описании внешнего, а в описании внутреннего, тогда под тревогой скрывается нераспознанное и не названное другое переживание, а то и несколько. Вина, злость, стыд, радость, что-то ещё, оставаясь неназванными, воспринимаются именно как тревога, ведь тревога — это возбуждение без имени.
Тревога – это жизнь, которую не ограничили пока ни словом, ни каким бы то ни было иным внятным очертанием. Бывает так, что одна часть тебя хочет найти хоть какое-то слово, какую-то ясную форму, а другая так же сильно не хочет.
Читать меня в телеграме