Глухая тайга на реке Тромъёган. Здесь сотни километров до ближайшего поселка, и мир заканчивается за порогом старой избушки. В этой избушке, сложенной из темных от времени бревен, живет Аграфена Егоровна Нёмысова, которой идет уже девятый десяток. Она — одна из последних хантыйских женщин, что родились в чуме, прожили всю жизнь в родовом угодье и наотрез отказываются уезжать от этих рек и лесов. Многие, услышав о ней, задаются одним вопросом: почему? Почему она выбирает суровое одиночество, каждодневный труд на износ, риск остаться без помощи, когда можно жить в тепле и заботе у детей в городе?
Ответ на этот вопрос не лежит на поверхности. Он врос в землю, как корни окружающих стойбище кедров, и тесно переплетен с судьбой целого народа — хантов, чье самоназвание как раз и означает «человек». Чтобы понять выбор Аграфены Егоровны, нужно не просто знать факты, а попытаться увидеть мир ее глазами, глазами человека древней культуры, для которого тайга — не пустое пространство на карте, а живое, одухотворенное существо.
Корни: девочка из чума на берегу Тромъёгана
Аграфена родилась в конце тридцатых годов прошлого века в семье охотников-рыболовов. Ее первые воспоминания — это узор светотени на оленьих шкурах, покрывающих их зимний чум, запах тлеющих в чувале (глинобитном очаге) дров и тепло материнских рук. Она была младшей, «последышем», а потому, по обычаям хантов, у нее было не одна, а целых четыре матери: та, что родила; та, что приняла роды; та, что первой подняла ее на руки; и, наконец, крестная. Это с самого начала показывало ребенку: ты принадлежишь не только родителям, ты — часть огромной, спаянной общины рода.
Ее детство пришлось на тяжелые годы войны и послевоенной ломки уклада. Советская власть активно проводила политику «советизации» севера: создавала культбазы — культурные базы с интернатами, куда насильно забирали детей кочевников, чтобы оторвать их от «отсталых» традиций и сделать советскими людьми. Для хантов это слово звучало зловеще: «куль» по-мансийски означает «черт». Чертовы базы, забирающие детей, — так они их и воспринимали. Это вызывало сопротивление, вылившееся, например, в Казымское восстание начала 1930-х. Семья Аграфены чудом избежала этой участи, уходя глубже в тайгу. Но урок был усвоен: мир за пределами реки может быть жестоким и враждебным.
Главным учителем для маленькой Груни стал ее дед, ослепший в результате несчастного случая на охоте. С пяти лет она стала его поводырем, и в долгие часы, бродя по знакомым тропкам, старик «нанизывал на душу» девочки бусины древней мудрости. Он рассказывал ей, что когда-то все люди жили на одном огромном дереве, корни которого были величиной с Землю, а вершина упиралась в небо. На каждой ветке жил свой народ, и у каждого возник свой язык. Так она узнала, что языков много, и ее родной хантыйский — один из них, полный своих уникальных слов для снега, ветра, состояний воды и души. Он учил ее не просто собирать ягоды, а сначала мысленно просить у них разрешения на сбор. Объяснял, что в лес нужно входить с чистыми мыслями, идти только по тропе, чтобы не топтать траву, а к деревьям, особенно березам, относиться с почтением — считалось, что черные мысли человека оставляют черные полосы на их белой коре.
Девочка видела, как мужчины рода, ее отец и дядья, уходили на охоту, беря с собой только ружье, нож и священный амулет — фигурку духа-покровителя. А женщины, ее мать и тетки, оставались хозяйками этого маленького мира. Они ставили чум из шестов и шкур, шили одежду из оленьего меха, украшая ее сложным бисерным орнаментом, в котором был зашифрован рисунок рода. Из бересты они делали посуду, короба для хранения вещей и даже детские колыбельки. Дедушка учил, что мир хантов пронизан духами: есть Торум — верховный бог, есть хозяева рек, лесов, озер. Убитого на охоте медведя, которого считали братом или даже предком, нужно было особо почитать, устраивая многодневные «медвежьи игрища» с песнями и ритуалами, чтобы его дух благополучно вернулся к небесному отцу. В таком мире не бывает пусто и одиноко. Он густо населен, полон смыслов и невидимых связей.
Тяжбы и потери: мир, который наступает
Но мир менялся. В шестидесятые годы, когда Аграфена была уже взрослой женщиной, матерью троих детей, в тайгу пришла новая, куда более страшная сила, чем советские культбазы. На землях хантов нашли нефть. Началась индустриальная колонизация Севера. С вертолетов геологи намечали трассы для буровых вышек и трубопроводов, не спрашивая, что здесь испокон веков находится родовое стойбище или священная роща.
Семья Аграфены столкнулась с этим в полной мере. Через их родовые угодья, где отец и муж добывали пушнину и рыбу, решили проложить зимник для нефтяной техники. Пришли люди в казенных кожанках, говорили о государственной важности, о прогрессе, предлагали компенсацию. Сперва — ящик водки и пару ящиков консервов. Потом, видя сопротивление, — телевизор или снегоход. Но что телевизор в тайге без электричества? И как снегоход заменит оскверненное, залитое соляркой место, где поколениями хоронили пуповины новорожденных, чтобы они навсегда были связаны с этой землей?
Ханты не понимали логики нефтяников. Они привыкли брать у тайги ровно столько, сколько нужно для жизни, и никогда без надобности не рубили живое дерево. Даже на дрова шли только сухостой — упавшие, мертвые стволы. А здесь техника ворочала тонны земли, сливала отходы в реки, огни факелов горели днем и ночью, отпугивая зверя. Муж Аграфены, Петр, вместе с другими мужчинами рода пытался протестовать, писал письма. Ответы приходили формальные, а техника тем временем уже работала. Однажды Петр отправился на свой дальний охотничый участок и не вернулся. Нашли его через неделю. Официальная версия — несчастный случай. Но в стойбище шептались, что он слишком активно стоял на пути у «больших людей». Вдова осталась одна с детьми на руках. Старший сын, видя бессмысленность борьбы и тяготы жизни, уехал в поселок, потом в город, «на асфальт», как говорят ханты. Дочь вышла замуж за такого же оторванного от корней ханта и живет в поселковом доме. Младший, Михаил, пробовал жить в городе, учился, но, по его словам, «кровь звала обратно». Он вернулся, но ненадолго — не выдержал давления, ощущения, что его мир обречен.
Так Аграфена Егоровна осталась одна. Дети и внуки навещают ее, привозят муку, сахар, чай, иногда лекарства. Но живут своей, отдельной жизнью. Она же не может даже представить себе отъезд.
Ее мир: почему она не может уехать
Для постороннего взгляда ее жизнь кажется невыносимо тяжелой. Зимой — трескучие морозы под минус пятьдесят, короткий день. Летом — полчища гнуса, от которых не спасает даже дымокур. Воду нужно носить ведрами с реки, дрова — пилить и колоть в одиночку, еду — добывать и готовить по старинке. Но для Аграфены это не тяготы, а естественный ритм бытия, наполненный глубинным смыслом.
Во-первых, она — хозяйка. В патриархальной хантыйской культуре, где мужчина — добытчик и охотник, женщина — безусловная владычица домашнего пространства. Она строила этот дом (вернее, ее чум когда-то стал основой для сруба), она знает каждую его щель, каждый угол. В городе, в квартире у сына, она станет обузой, гостьей, лишенной власти и функции. Здесь же она — центр своего микрокосмоса. От ее умения и труда зависит все.
Во-вторых, она — хранительница памяти. В ее голове — десятки сказок, преданий, песен, услышанных от деда. Она помнит обряды, знает, как правильно приготовить строганину из муксуна или сварить уху с толченой черемухой. Она помнит, какую рубаху нужно пожертвовать духу огня Най анки (красную), а какую — духу болезней Кынь-ики (черную). Язык ханты, по словам сказительницы Марии Вагатовой, сегодня знают лишь около 10% представителей народа. Молодые матери уже разговаривают с младенцами по-русски, потому что знают: детей заберут в школу, и им будет легже. Аграфена Егоровна — живой носитель того мира, который исчезает с невероятной скоростью. Пока она здесь, на земле предков, этот мир еще дышит.
В-третьих, и это самое главное, она — звено в цепи. Ханты верят, что душа человека после смерти не уходит далеко, а остается рядом с живыми, перерождается в потомках. Пока она живет на родовом стойбище, она поддерживает связь с духами предков, которые оберегают это место. Она ухаживает за маленьким семейным святилищем — амбарчиком на высоких сваях, где хранятся старые фигурки духов-покровителей, переданные ей отцом. Если она уйдет, связь порвется. Духи обидятся и покинут это место, а род окончательно распадется. Она чувствует личную ответственность перед дедом, отцом, мужем, чьи духи, как она верит, здесь, рядом. Уехать — значит предать их.
Поэтому, когда сын в очередной раз, уже отчаявшись, умоляет: «Мама, поехали! Тебе же тяжело!», — она качает головой. Она смотрит на реку, на знакомый изгиб противоположного берега, на кедры, которые сажал еще ее прадед, и не может найти слов, чтобы объяснить эту простую и такую сложную истину. Как объяснить, что чувствуешь себя частью этого леса, этой воды, этого неба? Что одиночество здесь — кажущееся, потому что вокруг тебя целый мир невидимых, но очень реальных существ? Что удобная квартира с центральным отоплением для нее — красивая, но тесная клетка?
Аграфена Нёмысова не героиня и не юродивая. Она — последний страж порога. Пока она сидит на завалинке своего дома и смотрит на Тромъёган, пока топит печь и по-особому, с извинениями, режет хлеб (свежий нельзя резать ножом, он же «живой», его нужно ломать руками), ее мир, мир древней Югории, еще существует. Он сжимается, как шагреневая кожа, его теснят вышки, трубопроводы и климатические изменения, делающие зимы непредсказуемыми. Но он есть. И ее упрямое, тихое «нет» в ответ на все предложения уехать — это не просто стариковский каприз. Это последняя, отчаянная попытка сохранить вселенную, размером в одну избушку на берегу таежной реки, но по глубине и насыщенности не уступающую самым развитым цивилизациям. Она остается, потому что иначе просто не может. Потому что она — ханты. Человек. И ее место — здесь.