Звонок в дверь прозвучал не просто громко — он был наглым. В девять утра воскресенья в ЖК бизнес-класса так звонить могли только пожарные или полиция.
Руслан с трудом оторвал голову от подушки. Во рту пересохло после вчерашнего игристого. Рядом завозилась Полина. Мы встречались всего месяц, и я еще не привык к ее манере спать в маске для глаз.
— Русь, ну кого там принесло? — капризно протянула она. — Открой, а? У меня доставка только на двенадцать.
Я накинул халат, сунул ноги в тапки и, чертыхаясь, поплелся в прихожую. На экране видеодомофона топтались две фигуры. Камера искажала пропорции, делая головы огромными, а ноги короткими, но я узнал их мгновенно. Серый пуховик матери, который она носит, кажется, пятый год. И отцовская кепка-восьмиклинка.
Внутри что-то оборвалось. Липкое чувство стыда смешалось с раздражением. Зачем? Почему без звонка?
— Русланчик, это мы! — голос матери пробился сквозь динамик, дрожащий и виноватый. — Открывай, сынок.
Я нажал кнопку. Щелкнул замок.
Полина уже стояла в дверях спальни, кутаясь в шелковое кимоно.
— Кто там? Партнеры?
— Родители, — буркнул я, приглаживая волосы. — Поль, давай без сцен. Они ненадолго.
Она лишь приподняла бровь, оценивая масштаб испытания, и молча ушла в ванную. Умная девочка. Понимает, что деревенская простота в ее идеальную жизнь с обложек не вписывается.
Когда я открыл входную дверь, в стерильный запах моего подъезда, пахнущего дорогим клинингом, ворвался дух плацкартного вагона. Вареные яйца, пыль, старая одежда.
— Сюрприз! — мать попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Она постарела. Лицо стало похожим на печеное яблоко, а в уголках глаз залегла сетка морщин.
Отец молчал. Он стоял, ссутулившись, и держал в руках огромную клетчатую сумку — «мечту челнока». Рядом громоздился перевязанный бечевкой картонный ящик.
— Здравствуй, сын, — тихо сказал он, протягивая руку. Ладонь у него была жесткая, шершавая, как наждак.
— Вы почему не предупредили? — я даже не попытался изобразить радость. — У меня вообще-то свои планы.
— Так мы звонили... — отец переступил с ноги на ногу, оставляя на бежевом керамограните грязные следы. — Абонент не доступен.
— Я номер сменил два месяца назад. Проходите уже, не стойте в проходе. Соседи увидят.
Они неуклюже зашли, задевая сумками стены.
— Русланчик, а мы к врачу, — затараторила мать, торопливо расстегивая пуховик. — Папку в областную направили. Здоровье совсем подводит, говорят, серьезная операция нужна. Завтра консультация. А гостиницы нынче дорогие, вот мы и подумали...
Я смотрел на их обувь. Стоптанные ботинки отца, сапоги матери с солевыми разводами. Они выглядели здесь, среди венецианской штукатурки и скрытой подсветки, как инородные тела. Как пятно грязи на белой рубашке.
Из ванной вышла Полина. При полном параде: укладка, легкий макияж, дорогой парфюм. Она скользнула по родителям взглядом, которым обычно смотрят на курьеров, перепутавших адрес.
— Доброе утро, — бросила она в пустоту. — Русь, я в магазин, потом на тренировку. Буду вечером.
Она чмокнула меня в щеку, даже не взглянув на мать, которая уже открыла рот, чтобы поздороваться. Дверь хлопнула.
— Невеста? — робко спросила мама.
— Знакомая.
— Красивая... И аромат приятный. А мы вот гостинцев привезли!
Мать кинулась к клетчатой сумке. Вжикнула молния.
— Вот, сальце домашнее, с чесночком! Огурчики, помидорки. А это варенье малиновое, ты в детстве любил...
На пол полетели банки, газетные свертки. Запах чеснока и маринадов мгновенно заполнил прихожую, перебивая аромат духов.
— Мам, стоп! — я поморщился. — Я не ем сало. У меня строгий режим питания. И банки эти ставить некуда, у меня холодильник встроенный, маленький.
Отец крякнул и достал из кармана куртки сверток.
— А это не еда. Вот. Свитер. Мать вязала, я шерсть чесал. Из нашего Барона, помнишь пса? Теплый, никакой прострел в спине не страшен.
Он развернул грубый, колючий свитер грязно-серого цвета. От него пахло шерстью. Сильно, натурально.
В этот момент у меня в кармане звякнул телефон. Сообщение от Полины: «Проветри квартиру, пока я не вернусь. Воняет как в деревне».
Меня накрыло. Стыд, злость на Полину, злость на родителей, которые приперлись сюда со своим уставом и пытаются навязывать свою заботу.
— Пап, убери это, — сквозь зубы процедил я.
— Да ты померь, Руслан! Он же натуральный...
— Я сказал, убери! — голос сорвался на крик. — Куда я это надену? На серьезную встречу? В ресторан? Вы хоть понимаете, как это выглядит?
Я схватил клетчатую сумку и швырнул ее к двери. Банка внутри звякнула, но не разбилась.
— Заберите этот хлам и уезжайте! Здесь не склад и не ночлежка. Я сниму вам отель. Прямо сейчас. Вызову такси, оплачу номер высшего класса, только избавьте меня от этих запахов!
В прихожей повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Отец медленно, очень медленно начал сворачивать свитер обратно в газету. Его руки чуть дрожали. Мать замерла с банкой огурцов в руках, ее глаза наполнились слезами, но она не проронила ни звука.
— Не надо отель, — тихо сказал отец. Голос у него был какой-то бесцветный, тусклый. — Мы пойдем. На вокзале переночуем, там место для отдыха есть. Не чужие люди, пустят.
— Пап, не начинай представление. Я дам денег...
— Не надо, — он поднял на меня глаза. В них не было злости. Только какая-то бесконечная, вселенская усталость. — Живи, сын. У тебя своя жизнь, чистая. Не пачкайся об нас.
Они собрались за две минуты. Молча. Отец подхватил сумку, мать вытерла глаза уголком платка. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Я остался один. В идеальной, стильной, но теперь какой-то пустой прихожей.
«Так будет лучше, — уговаривал я себя, включая вытяжку на полную мощность. — Им там спокойнее, и мне никто мозг не выносит. Завтра позвоню, узнаю, что врач сказал».
Вечером я нашел на тумбочке конверт. Внутри лежали деньги. Пятитысячные купюры, старые, затертые. Пятьдесят тысяч рублей. И записка на тетрадном листке в клеточку: «Сынок, это тебе на день рождения, мы ведь пропустили. Купи себе что-нибудь модное. А свитер я в шкаф положил, на верхнюю полку. Вдруг зима холодная будет. Любим тебя. Папа».
Я скомкал записку. Деньги сунул в ящик со счетами. Чувство вины ударило под дых, но я заглушил его стаканом крепкого напитка.
Во вторник я позвонил. Мать сказала, что они уже дома. Врач посмотрел, выписал лекарства, сказал: «Жить будете».
— Ну и отлично, — выдохнул я. — Деньги я вам переведу обратно.
— Не смей, — отрезала мать. Первый раз в жизни она говорила со мной так твердо. — Это отца подарок. Не обижай его.
Жизнь потекла дальше. Проекты, встречи, спортзал. С Полиной мы расстались через месяц — ей стало скучно, мне — душно.
Я собирался съездить к родителям на майские. Честно собирался. Но подвернулся горящий тур к морю, потом новый объект...
Я звонил раз в месяц. Дежурные фразы: «Как вы?», «Нормально», «Ну пока».
Февраль выдался лютым. Морозы стояли такие, что машины не заводились. Я возвращался с объекта, уставший, злой. В машине сдохла печка, я промерз до костей.
Телефон зазвонил, когда я стоял на светофоре. Номер матери.
— Да, мам? — я включил громкую связь.
Тишина. Только тяжелое, сиплое дыхание.
— Мам?
— Руслан... — голос был чужой, страшный. — Папа... Всё.
— Что всё? — не понял я.
— Ушел от нас. Час назад. Мотор не выдержал.
Я не помню, как развернулся через двойную сплошную. Не помню, как летел по трассе, не замечая камер. В голове билась только одна мысль: я не успел.
Я не успел сказать, что я не такой уж и гад. Не успел извиниться за тот «хлам». Не успел просто поговорить.
Дом встретил меня приоткрытой калиткой и тяжелым предчувствием. Дым, ладан, резкий запах медикаментов.
Мать сидела у стола. Она казалась совсем крошечной, будто высохла за эти полгода. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку.
— Приехал, — равнодушно сказала она.
Я упал перед ней на колени, уткнулся лицом в ее шерстяную юбку.
— Мам, прости... Прости меня, дурака...
Она погладила меня по голове. Рука была легкая, невесомая.
— Он ждал тебя, Руслан. Каждый день в окно смотрел. Говорил: «Ничего, Валя, он занятой человек, большой начальник. Вот разгребет дела и приедет». Он так гордился тобой. Всем соседям рассказывал, какой у тебя дом, какая невеста красивая.
Меня душили слезы. Горькие, злые.
— Мам, почему ты не сказала, что ему хуже?
— Он запретил. Сказал: «Не смей парня дергать. Не порть ему жизнь нашими проблемами». Он тебя берег, сынок. До последнего вздоха берег.
Проводы прошли как в тумане. Я смотрел на лицо отца — спокойное, чуть улыбающееся — и понимал, что эту улыбку я уже никогда не увижу живой.
После всего я вышел на крыльцо. Мороз пробирал до костей, ветер швырял в лицо колючий снег. Я был в дорогом кашемировом пальто, но оно не грело. Холод был внутри.
Я вернулся в город через три дня.
Квартира встретила меня идеальной тишиной. Стерильной, мертвой.
Я прошел в спальню, открыл шкаф. На верхней полке, в самом углу, лежал газетный сверток. Тот самый, который я полгода не замечал.
Я дрожащими руками развернул газету.
Грубый, колючий свитер из собачьей шерсти. Связанный мамиными руками, из шерсти нашего пса, которого вычесывал отец.
Я стянул с себя фирменный джемпер. Надел этот колючий, пахнущий деревней свитер. Он кусался, колол кожу, но тепло пошло мгновенно. Тепло, которого не купишь ни за какие деньги.
Я подошел к зеркалу. На меня смотрел успешный мужчина с красными глазами, в нелепом свитере.
В кармане свитера что-то шуршало. Я сунул руку и достал сложенный листок.
Почерк отца. Крупный, с завитушками.
«Сынок. Я знаю, что ты этот свитер не наденешь. Немодный он. Но ты его не выбрасывай. Пусть лежит. Жизнь — она длинная, бывают в ней такие холода, что никакие бренды не спасут. А отцовское тепло — оно всегда с тобой. Береги себя. И маму не бросай».
Ноги стали ватными, и я просто сел на пол прямо там, в гардеробной. Сжал этот листок в кулаке. И, наконец, заплакал. Громко, навзрыд, как в детстве, когда сильно ударился.
Только теперь этот удар не вылечишь добрым словом.
Свитер кололся, обнимая меня, как отцовские руки. И в этой пустой, холодной квартире он был единственным, что имело смысл.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!