— Убрала руки, мучительница!
Этот крик, похожий на сирену, разрезал тишину огромного особняка. Марк выронил ключи от машины. Он стоял в холле, собираясь в офис, но звук доносился со второго этажа, из детской. Кричала не его дочь. Кричала новая няня.
Марк взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Рывком распахнул дверь.
В центре комнаты, заставленной коллекционными куклами, в которые никто не играл, была настоящая битва. Изольда Павловна, медсестра из элитной клиники, громко возмущалась, пытаясь вырваться. А новая няня, Антонина — крепкая женщина с тяжелым взглядом и руками, привыкшими к работе, — крепко держала её за локоть и не давала пошевелиться.
На полу валялся разбитый инъектор. Лужица мутной жидкости быстро впитывалась в дорогой ковер.
— Марк Эдуардович! — закричала Изольда, увидев хозяина. — Охрана! Вызовите охрану! Эта сумасшедшая напала на меня! Она выбила медикаменты! Это нарушение протокола профессора!
Марк шагнул внутрь. В комнате пахло спиртом и той тошнотворной смесью лекарств, от которой у него самого начинала болеть голова.
В кровати, похожая на маленького бледного призрака, лежала его семилетняя дочь Ева. Она даже не вздрогнула от шума. Тонкие руки лежали поверх одеяла, глаза смотрели в одну точку на потолке.
— Что здесь происходит? — голос Марка был тихим, но от этого тона его партнеры по бизнесу обычно покрывались холодным потом. — Антонина, отпустите её. И объяснитесь.
Антонина разжала пальцы. Медсестра отскочила к стене, потирая покрасневшее запястье.
— «Вы что, хотите её погубить?» — тяжело дыша, проговорила Антонина. — Я двадцать лет в реанимации отработала, Марк Эдуардович. Я знаю этот запах. Это не «поддерживающий витаминный коктейль», как вам поют.
— Вы врач? — Марк сузил глаза. — У вас есть диплом? Профессор Зарубин лечит мою семью пять лет. Он спас мою жену, когда остальные отказались! А вы здесь без году неделя.
— И за эту неделю я увидела то, на что вы закрываете глаза, — Антонина подошла к кровати. — Ева! Евочка, слышишь меня?
Девочка не реагировала.
— Смотрите, — Антонина аккуратно приподняла веко девочки. — Изольда, дай фонарик. Живо!
Медсестра фыркнула, поправляя халат:
— Я не буду участвовать в этом балагане. Я звоню профессору. У девочки будет пропуск дозы, это чревато новым приступом!
— Фонарик! — рявкнул Марк так, что зазвенели стекла в шкафу.
Изольда дрожащими руками протянула диагностический фонарик. Антонина направила луч прямо в зрачок Евы.
— Смотрите, папаша, — жестко сказала няня. — Зрачок — точка. Реакции на свет — ноль. Она не в депрессии из-за ухода матери. Она под жесткой запрещенкой вперемешку с сильной химией. Её не лечат. Её превращают в овощ.
— Это ложь! — взвизгнула Изольда, пятнами покрываясь от страха. — Это протокол «глубокого покоя»! Мозг должен отдыхать!
Марк потер виски. Внутри всё сжалось. Год назад, когда его жена угасла от тяжелого недуга, Ева замкнулась в себе. Зарубин сказал: «Психика не выдержала. Нужен специальный сон, иначе сердце остановится». Марк верил. Он платил клинике миллионы, лишь бы дочь жила.
— Изольда, — сказал он глухо. — Вон. Жди в машине. Я сам позвоню Зарубину.
— Но если не ввести препарат...
— Вон!!!
Когда дверь захлопнулась, Марк рухнул в кресло. Ноги не держали.
— Если вы ошиблись, Антонина, — он поднял на няню взгляд, в котором плескалась тьма, — я этого так не оставлю. Живой не отпущу.
— Не нужно меня пугать, я пуганая, — спокойно ответила она, убирая осколки. — Но я вас предупреждаю: сейчас начнется кошмар. Если мы резко бросим эту дрянь, у девочки начнется тяжелое состояние. Её будет выворачивать наизнанку. Вы готовы на это смотреть?
Марк посмотрел на дочь. На следы от постоянных процедур на сгибе локтя.
— Что делать?
Самое сложное началось к вечеру.
Сначала Еву бросило в жар. Она металась по широкой кровати, сбрасывая одеяло. Пот лил с неё градом — Антонина меняла простыни каждый час, и они были хоть выжимай.
Потом началась сильная дрожь. Маленькое тело колотило так, что кровать стучала изголовьем о стену.
Марк сидел рядом, сжимая ледяную ладошку дочери. Ему казалось, что его самого бьет наотмашь. Видеть мучения своего ребенка и не иметь возможности помочь — удар, которого не пожелаешь врагу.
— Папа... — стонала Ева, не приходя в сознание. — Папочка, худо мне... Кости ноют...
Марк дернулся к телефону:
— Я вызываю врачей. Мне совсем невыносимо на это смотреть.
Антонина перехватила его руку. Её хватка была железной.
— Нельзя. Увезут в спецотделение, поставят на учет как больную. А Зарубин прикроет себя бумажками, скажет, что вы сами таблеток надавали. Терпите. Давайте воду. По чайной ложке. Печень молодая, справится.
Ночью начались видения. Ева кричала диким, нечеловеческим голосом, глядя в пустой угол:
— Змеи! Уберите змей! Они ползут! Мама, помоги!
Марк выскочил в коридор, чтобы не слышать этого крика. Его трясло. Он набрал номер Зарубина.
— Лев Борисович, ей плохо! Она кричит! Ей всякое мерещится!
Голос профессора в трубке был бархатным, уверенным, пропитанным дорогим крепким напитком:
— Марк, дорогой мой, я же предупреждал. Вы прервали курс. Это острый рецидив. Ваша новая няня — преступница. Я сейчас пришлю машину с медиками, мы заберем Еву в стационар, введем успокоительное, она придет в себя...
Марк замер. Из детской донеслось тихое пение. Антонина пела какую-то старую колыбельную. Монотонно, низким голосом. И крики Евы начали стихать, переходя в жалобное всхлипывание.
— Не надо, — сказал Марк в трубку. — Не надо врачей.
— Вы со свету сживете ребенка! — голос профессора потерял бархатистость.
— Это мы еще посмотрим, кто кого сживет.
Марк отключил телефон. Вернулся в комнату. Антонина сидела на полу, крепко прижимая к себе Еву, качая её, как младенца.
— Всё, всё... Змеи уползли. Мы их прогнали. Тш-ш-ш...
— Уснула? — одними губами спросил Марк.
— Забылась, — шепнула няня, не разжимая объятий. — Самое страшное позади. Теперь только пить и спать.
Марк привалился к косяку, а потом просто опустился на пол. Дорогой итальянский костюм превратился в мятую тряпку.
— Зачем? — спросил он в пустоту. — Зачем он это делал? Я построил ему новый корпус клиники. Я спонсировал его исследования.
— Здоровый ребенок — это невыгодно, Марк Эдуардович, — устало сказала Антонина. — А такой сложный пациент — это золотое дно. И миллионы каждый месяц, и полигон для испытаний новых медикаментов. Сейчас много таких схем.
Утро третьего дня встретило их звенящей тишиной и запахом. В доме впервые за год пахло не лекарствами, а едой. Наваристым куриным бульоном.
Марк проснулся в кресле, где задремал под утро. Его разбудил звук. Тонкий, слабый звон ложки о тарелку.
Он открыл глаза, боясь дышать.
Ева сидела в подушках. Бледная, с темными кругами под глазами, но она сидела. Сама. И держала ложку сама. Рука дрожала, расплескивая бульон, но она ела.
— Пап? — голос дочери был похож на шелест сухих листьев.
Марк вздрогнул.
— Ева? Ты меня видишь?
— Пап, а почему суп несоленый? — прошептала она и слабо, одними уголками губ, улыбнулась. — Я макароны хочу. С сосиской. Как мама варила.
Марк закрыл лицо ладонями. Плечи этого железного человека, который не проронил ни слезинки на прощании с женой, затряслись в беззвучных рыданиях. Макароны. Она попросила макароны.
— Будут макароны, — хрипло сказала Антонина, стоя в дверях и вытирая глаза фартуком. — Хоть с трюфелями, хоть с чем.
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Длинный, неприятный звонок.
Марк мгновенно подобрался. Вытер лицо рукавом. В его взгляде появилась сталь — холодная и острая.
— Покормите её, Тоня. Я открою.
На пороге стоял профессор Зарубин. В кашемировом пальто, благоухающий парфюмом, с кожаным саквояжем. За его спиной маячили два санитара.
— Марк, — начал он строго, с ноткой отеческого укора. — Это переходит все границы. Мне звонила Изольда. Вы подвергаете девочку тяжелейшему испытанию. Я вынужден забрать Еву принудительно, для её же блага...
— Стоять, — скомандовал Марк.
Зарубин шагнул в холл, уверенный в своей власти над убитым горем отцом.
— Где пациентка? Мы должны немедленно поставить систему.
— В столовой. Ест макароны.
Зарубин замер. Его рука, снимающая перчатку, повисла в воздухе.
— Что?
— Ест. Сама. И разговаривает. Без твоей химии, Лев.
Марк подошел к консоли в прихожей и взял папку.
— Я заказал экспресс-экспертизу. В независимой лаборатории, а не в твоей конторе. Результаты прислали час назад.
Он бросил папку на столик.
— Тяжелые вещества. Запрещенные средства. Препараты для серьезных душевных недугов. Передозировка в три раза. Ты не лечил её. Ты делал из неё овощ.
Лицо профессора стало серым, как старая штукатурка. Лоск слетел с него мгновенно.
— Марк, ты не понимаешь... Медицина — это сложно... Были риски... Я пытался стабилизировать состояние...
— Ты пытался доить меня, пока она не кончится! — Марк говорил тихо, подходя вплотную, и от этого шепота санитары попятились к выходу. — Ты пользовался тем, что я был раздавлен. Ты, друг семьи... Крестный отец Евы...
Он схватил профессора за лацканы пальто и встряхнул. Голова Зарубина мотнулась, очки слетели на пол.
— У тебя час, чтобы исчезнуть из страны. И молись, чтобы Еве не стало хуже. Потому что если у неё хоть волос упадет — я тебя из-под земли достану. Суда не будет, Лев. Будет то, что делают с предателями.
Зарубин вырвался, споткнулся о порог, едва не упал. В его глазах плескался животный страх. Он понял, что игра окончена, и ставкой была его жизнь.
— Ты пожалеешь... Состояние нестабильное... — пробормотал он и выскочил за дверь, забыв про саквояж и очки.
Вечером в доме было непривычно уютно. Антонина гремела посудой на кухне. Ева сидела на ковре в гостиной, укутанная в плед, и рисовала. Криво, неумело — руки после дрожи еще плохо слушались, — но она рисовала огромное желтое солнце.
Марк сидел на диване с ноутбуком, но не работал. Он смотрел на дочь. Смотрел и не мог насмотреться.
— Антонина Петровна, — позвал он.
Няня вышла, вытирая руки полотенцем. Уставшая, с мешками под глазами, в простом домашнем платье.
— Да, Марк Эдуардович? Вещи собирать? Агентство мне уже звонило, в черный список внесли за нападение на медперсонал.
— Плевать на список, — Марк закрыл крышку ноутбука. — Я расторгаю контракт с агентством. Я нанимаю вас напрямую. Зарплату назовите сами. Умножьте на два.
Антонина хмыкнула, поправила седую прядь.
— Характер у меня сложный, сразу говорю. И по выходным к внукам езжу.
— Ругайтесь сколько влезет. Только не уходите. Ева... она ведь живая только благодаря вам. Ей давали от сила 3 месяца...
В этот момент Ева подняла голову от рисунка:
— Пап, смотри! Это ты, это я, а это тетя Тоня. Она большая, как гора. И добрая. И она всех змей прогнала.
Антонина резко отвернулась к окну, пряча влажные глаза.
— Запеканка подгорит, — буркнула она дрогнувшим голосом и поспешила на кухню.
Марк спустился на пол, к дочери. Дорогой костюм жалобно затрещал по швам, но ему было всё равно. Он обнял Еву, вдохнул запах её волос — теперь они пахли просто детством, ванилью и домом.
— Пап, а тот доктор больше не придет? — тихо спросила она, прижимаясь к нему всем телом.
— Никогда, родная, — твердо ответил он. — Я поставил очень надежную охрану. Тетя Тоня любого злого доктора тапком прихлопнет.
Ева засмеялась. И этот тихий, еще слабый смех был для Марка важнее всех сделок мира.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!