Июль 1854 года. Северный Урал, Богословский горный округ.
Жара стояла такая, что плавился не только чугун в домнах, но, казалось, и сам воздух над тайгой. Статский советник и горный инженер Алексей Федорович Тургенев вытер мокрый лоб батистовым платком. Ему было пятьдесят два года — возраст, когда карьера уже сделана, дети пристроены, а душа начинает просить ответов на вопросы, которые в молодости казались глупыми.
Он стоял на краю нового разреза. Внизу, в рыжей глине, копошились рабочие, похожие на муравьев. Стучали кирки, скрипели тачки.
— Глубоко пошли, Алексей Федорович, — прокряхтел стоявший рядом штейгер (горный мастер) Игнат, старик с бородой, похожей на кусок войлока. — Не к добру это. Старики сказывают, у Земли тоже шкура не казенная, болеть может.
Тургенев усмехнулся, поправляя очки.
— Полноте, Игнат. На дворе девятнадцатый век. В Европе паровозы бегают, телеграф работает, а вы всё лешими да кикиморами пугаете. Империи нужен металл. Идет война с турками и англичанином в Крыму. Каждая пуда руды — это пушка, это спасение Отечества.
— Оно так, барин, — вздохнул Игнат, глядя в темнеющий зев шахты. — Только вот гул идет снизу. Не наш гул. Не породный. Будто вздыхает кто. Тяжко так, с надрывом.
В этот момент земля под ногами дрогнула. Это было не резкое сотрясение, как при обвале, а долгая, тягучая вибрация, от которой зазвенела посуда в походном саквояже инженера. Птицы в лесу разом замолчали. Наступила та ватная тишина, от которой закладывает уши.
— Обвал! — крикнул кто-то внизу.
Но пыли не было. Вместо этого грунт в центре карьера начал вспучиваться, словно гигантский нарыв. Глина и камень потекли в стороны, как вода. Рабочие с воплями бросились к откосам, карабкаясь наверх.
— Господи Иисусе… — прошептал Тургенев, чувствуя, как холодеют руки.
Из разверзшейся земли поднималась фигура. Сначала показалась голова — огромная, закованная в тускло блестящий шлем, напоминающий древнерусский шишак, но без забрала. Лицо было скрыто тенью, виднелись лишь глаза, светящиеся ровным, сапфировым светом. Затем плечи — широкие, как мельничные жернова. И, наконец, весь торс.
Существо было исполинским — саженей трех в высоту (около 6 метров). Но самым поразительным был не рост. Его тело покрывала сложнейшая броня. Это были не грубые латы средневековья, а сложнейший механизм. Алексей Федорович, как инженер, с ужасом и восторгом видел поршни, суставы, перевитые жилами проводов, пластины, скользящие одна по другой с мягким шелестом. Металл доспеха был неизвестен науке — он переливался от бронзового к стальному, словно живой.
Гигант сделал шаг. Земля под его ногой, обутой в тяжелый металлический сапог, даже не просела, словно он ничего не весил или умел управлять гравитацией.
Рабочие замерли, прижавшись к скалам. Многие пали ниц, бормоча молитвы. Игнат же стоял, широко раскрыв рот, и шептал одно слово:
— Богатырь… Святогор…
Тургенев, преодолевая оцепенение, сделал шаг вперед. В нем проснулся ученый. Страх отступил перед величием момента.
— Кто вы? — крикнул он, чувствуя, как жалко звучит его голос перед этой махиной. — Чего вам нужно?
Гигант медленно повернул голову. Сапфировые глаза остановились на инженере. И тут Алексей Федорович услышал голос. Но не ушами. Голос зазвучал прямо в голове, гулкий, как удар колокола под водой, но удивительно спокойный.
«Не бойтесь. Мы не враги вам, дети поверхности».
Тургенев схватился за виски.
— Вы… вы говорите по-русски?
«Я говорю на языке мысли. Ты слышишь то, что привык слышать».
Гигант поднял руку. Пальцы его экзоскелета, сложные и изящные манипуляторы, разжались. На огромной ладони лежал кусок породы — обычный пирит, «золото дураков». Он сжал кулак, и камень рассыпался в пыль, которая тут же вспыхнула и исчезла.
«Вы ищете крохи, царапая кожу мира», — прозвучало в голове у всех присутствующих. — «Мы же храним его кости».
— Кто вы? — повторил Тургенев, чувствуя, как рушится его материалистическая картина мира.
«Ваши предания называют нас богатырями. Древние греки звали титанами. Мы — те, кто был здесь до вас и будет после. Мы — строители глубин».
Игнат, осмелев, рухнул на колени:
— Батюшка! Так это правда? Вы там… под землей… живете?
Гигант чуть наклонил голову, и в этом движении было столько древней усталости и снисхождения, что у Тургенева защемило сердце.
«Мы не живем в вашем понимании. Мы служим. Земля — это не просто камень и руда, инженер. Это сложный механизм. Огромный дом, который летит в пустоте. И, как всякий дом, он требует ремонта. Мы укрепляем своды, мы направляем огненные реки в недрах, чтобы они не выжгли ваши города. Мы прокладываем тоннели, чтобы дыхание планеты было ровным».
— Но зачем? — вырвалось у Алексея Федоровича. — Зачем вы показались сейчас?
Гигант посмотрел на небо, где сквозь дымку пробивалось солнце.
«Вибрации войны. Ваша злоба, ваши взрывы, ваша жадность — они отдаются эхом внизу. Когда вы взрываете скалы ради металла, чтобы убивать друг друга, вы тревожите древние пласты. Я вышел предупредить. Будьте осторожнее. Вы живете на крыше мира, не зная, что фундамент хрупок».
— Постойте! — Тургенев шагнул ближе, почти вплотную к краю воронки. — Вы говорите о технологиях? О механизме планеты? Поделитесь с нами знаниями! Мы сможем… мы сможем сделать жизнь лучше!
По «лицу» гиганта пробежала тень. Или это облако закрыло солнце?
«Знание — это груз, инженер. Вы еще не научились не воевать дубинами, а уже просите ключи от небесного огня. Мы помогали вам раньше. Вспомни стены крепостей, которые нельзя было построить руками человека. Вспомни мечи, рубившие камень. Но вы всегда обращали дар во зло».
Гигант начал медленно погружаться обратно. Земля вокруг него не осыпалась, а словно расступалась, повинуясь его воле.
— Но какая цель?! — в отчаянии крикнул Тургенев. — Куда ведут ваши тоннели? Что в центре?! Скажите! Ради науки, ради будущего!
Исполин остановился, когда над землей оставались только его плечи и голова. Его глаза вспыхнули ярче.
«Цель не в конце пути, а в сохранении пути. Мы копаем, чтобы этот мир не рассыпался в прах раньше срока. А что в центре…»
В голове Тургенева возник образ. На долю секунды он увидел нечто невообразимое: исполинский кристалл? Вращающееся ядро из чистого света? Механизм размером с луну, тикающий в ритме вечности? Образ был таким ярким и непостижимым, что инженер пошатнулся.
«Там то, что спит. И то, что не должно проснуться от вашего шума».
Это были последние слова. Земля сомкнулась над шлемом гиганта без звука. Остался лишь ровный круг перекопанной, странно теплой глины, на которой мгновенно, прямо на глазах, начала пробиваться молодая трава — чего не могло быть по всем законам ботаники.
Вечером того же дня Тургенев сидел в своей конторе при свечах. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Он должен был написать рапорт в Санкт-Петербург. Доложить о происшествии. Описать… что? Галлюцинацию, которую видели двести человек?
Игнат вошел тихо, снял шапку.
— Что писать будете, Алексей Федорович?
Тургенев посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Он вспомнил взгляд сапфировых глаз и ощущение бесконечной древности, исходившее от существа. Вспомнил слова о том, что люди живут лишь «на крыше».
— Напишу, что был пластовый сдвиг, Игнат. Выход метана. Временное помешательство рабочих на почве жары и испарений.
Старик кивнул, хитро прищурившись.
— И правильно, барин. Не поверят ведь. В Петербурге паркет лакированный, там в богатырей не верят. А нам здесь жить. Нам теперь тише ходить надо. Чтоб Того, Кто Спит, не разбудить.
Тургенев взял перо, макнул в чернильницу, но писать не стал. Он подошел к окну. Уральские горы темнели на горизонте, величественные и молчаливые. Теперь он смотрел на них иначе. Не как на склад ресурсов, а как на кожу гигантского живого существа.
«Мы — лишь гости, — подумал он. — Шумные, суетливые квартиранты. А настоящие хозяева там, внизу. Чинят фундамент, пока мы пляшем на чердаке».
Он задул свечу. В темноте ему показалось, что пол под ногами едва заметно вибрирует — там, на глубине многих верст, продолжалась вечная работа, смысла которой человечеству, возможно, знать не дано. И в этом неведении было странное, пугающее утешение.
Спасибо за внимание!