В квартире на Пятой линии Васильевского острова стоял тяжёлый дух перегара и скипидара. Иван Иванович Шишкин, чьи сосны украшали кабинеты министров и гостиные миллионщиков, пытался заглушить своё горе.
Дочке Лиде шёл шестой год, а Иван Иванович переживал страшную утрату, он потерял почти всю семью. Мать её лежала на Смоленском погосте, оба сына тоже, там же был и отец, которого Шишкин сильно любил.
А тёща наливала очередную.
Добавлю от себя. Когда я это узнал, долго не мог поверить. «Мишка косолапый» с конфетной обёртки, солнечные поляны, золотистая рожь... и вот это вот всё? Да что же там за жизнь была, за этими соснами?
А жизнь, между прочим, была та ещё.
Купеческий сын, который не хотел быть купцом
Появился он на свет в 1832-м, в Вятской губернии, в славном городе Елабуге. Отцом его был Иван Васильевич Шишкин, купец второй гильдии и человек удивительный, даже чудаковатый. Должность городского головы он занимал несколько сроков подряд, на свои кровные, нажитые хлебной торговлей, провел в городе деревянный водопровод, да ещё и написал «Историю Елабуги». Увлекался археологией, краеведением, много читал. Словом, купец учёного склада.
Правда, с купечеством у отца вышла «антикарьера» (каково?). Из уважаемого купца второй гильдии он постепенно скатился в третью, а там и вовсе в мещане записали. Зато детей обожал и мечтал дать им приличное образование.
Матушка, Дарья Романовна, женщина была практичная. Рисование сына называла «пачкотнёй бумаги» и сокрушалась, что ни к учёбе, ни к делу мальчишка негоден.
— Что ж ты, Ванечка, братья-то вон по хозяйству помогают, а ты опять за свои картинки? — причитала она, заглядывая к двенадцатилетнему сыну в комнату.
Тот прятал листки под подушку и молчал, а потом, когда родные засыпали, доставал свечку и рисовал до утра.
В двенадцать лет отец отправил его в Казанскую гимназию. Пять классов Ваня промучился, точные науки наводили на него тоску, гимназические порядки казались нелепыми. Бросил, вернулся домой и заявил отцу.
— Чиновником делаться не хочу!
Отец, надо отдать ему должное, не стал ломать сына через колено. Мечта о рисовании окрепла в мальчике окончательно, когда в Елабугу приехали московские живописцы расписывать иконостас местной церкви. Ваня ходил за ними хвостом, смотрел, как растираются краски и грунтуется дерево. Тогда-то в купеческом сыне и умер купец, а что в нём родилось, Россия узнает позже.
Богатырь с кистью
Москва, Училище живописи, потом Петербургская Академия художеств. Золотые медали, пенсионерская поездка за границу. Всё это было, и про всё это написано много. Но мне куда интереснее рассказать, что за человек скрывался за строкой «академик, профессор, руководитель пейзажной мастерской».
Читатель, возможно, знает портрет Шишкина работы Крамского. Широкие плечи, густая борода, руки не помещаются в карманах. Журналист Дмитрий Успенский оставил портрет, который грех не привести. Описывал он Шишкина как человека прекрасного:
с виду суровый волостной старшина, а внутри добряк и тончайший художник. Внешность отмечал типично вятскую, великорусскую: статный, красивый силач с густой бородой и зорким глазом.
Живописец Мурашко вторил ему, вспоминая «большого человека с проседью», чья одежда порой казалась сшитой в незапамятные времена.
Про прозвище «Монах», полученное в Академии за нелюдимость, известно мало, а вот о силе Ивана Ивановича ходили легенды. Говорили, будто он шутя гнул пальцами железные прутья в три пальца толщиной. На прогулке мог одной рукой отодвинуть упавшее бревно, которое двое еле оттаскивали.
Но нрав под медвежьей шкурой был горячий. В Мюнхене, где Шишкин стажировался с 1861 по 1866 год, случилась одна история.
Дело было в кабаке. Несколько молодых немцев за соседним столом принялись отпускать шуточки про Россию и русских. Шишкин слушал-слушал...
— Иван Иваныч, брось, не связывайся, — шепнул один из приятелей, хватая его за рукав.
Шишкин встал. Дальнейшее свидетели описывали противоречиво. Одни клялись, что русский художник уложил семерых; другие божились, что поверженных набралось не меньше дюжины. Орудовал Шишкин тяжёлым тележным шкворнем (это такой металлический прут от повозки, кто не знает).
На суде шкворень предъявили в качестве орудия преступления, и выглядел он жутко, а согнут был самым причудливым образом.
Шишкина оправдали. Друзья вынесли его из здания суда на руках и понесли отмечать победу в ближайшую пивную.
Между прочим, за границей будущий «царь леса» пристрастился к рейнским винам и нередко расплачивался в кабаках собственными рисунками; язык у него уже еле шевелился, но карандаш по бумаге ходил уверенно.
Рисунки пером его были так хороши, что попали в Дюссельдорфский музей, а владелец одной мюнхенской лавки отказался продать шишкинские наброски ни за какие коврижки. Сам Иван Иванович позже рассказывал: куда ни зайди, везде пальцем показывают, мол, тот самый русский идет. Даже в лавках интересовались, а не вы ли тот Шишкин, что так дивно рисует?
Шесть лет счастья, и потом всё рухнуло
В Россию Шишкин вернулся в 1866 году. За границей он измаялся, чужие пейзажи душу не грели, тянуло домой, а на родине его ждали не только холсты, но и любовь.
В 1868-м, когда художнику стукнуло тридцать шесть, он взял в жены Евгению Александровну Васильеву. Она была сестрой его талантливого ученика Фёдора Васильева и совсем юной особой, ей был всего двадцать один год. Шишкин влюбился без памяти. Племянница писала, что дядя, уставший от казенных углов, с восторгом погрузился в семейный уют, став для детей самым ласковым отцом.
В 1869 году родилась дочь Лидия. Казалось бы, живи и радуйся, но с 1872 года на Шишкина обрушилось такое, от чего иной давно бы руки на себя наложил.
1872-й год. Угас отец. Городской голова из Елабуги, который водопровод строил и книжки по истории писал. Шишкин осиротел в сорок лет.
1873-й. Угас двухлетний сын Володя, в том же году скончался от чахотки деверь, Фёдор Васильев, которого Шишкин опекал, учил и любил как младшего брата. Ему было двадцать три года. Крамской называл Васильева гением.
1874-й. Евгения Александровна, жена, угасла от той же чахотки. Двадцать семь лет.
1875-й. Скончался второй сын, маленький Костя.
Из близких у Шишкина осталась только шестилетняя Лида.
Тёща, водка и «Рожь»
Тут-то и началось то, о чём мы знаем меньше всего. Шишкин бросил кисти и запил. Он перестал ходить на выставки, растерял друзей, испортился характером, сделался мрачен и невыносим.
Крамской, его ближайший друг, который ценил Шишкина выше всех русских пейзажистов (он называл Ивана Ивановича «верстовым столбом» русского пейзажа и единственным, кто знает природу «учёным образом»), даже он терялся и не знал, как помочь.
С Лидой помогала тёща, мать покойной Евгении. Помогала, да, но была она, по деликатному выражению мемуаристов, «не прочь выпить» (это мягко сказано). Профессор Академии художеств и тёща-собутыльница на кухне петербургской квартиры. Каково?
Шишкин едва не потерял место в художественных кругах. Про тот период жизни он сам не любил вспоминать, и архивы немногословны.
Спасение пришло откуда не ждали. В 1877 году Шишкин забрал дочку и уехал к матери в Елабугу. Уехал из Петербурга, подальше от тёщи и от бутылки. И там, на Лекаревском поле под Елабугой, среди ржаных колосьев и сосен, сделал карандашный набросок, на котором написал одно слово: «Эта».
Этот набросок и лёг в основу знаменитой «Ржи», написанной в 1878-м (Третьяков забрал её не раздумывая). На том самом листке рукой мастера выведено: «Раздолье, простор, угодье. Рожь. Божья благодать. Русское богатство».
Эту картину знает каждый. Золотое поле, могучие сосны, дорога, уходящая к горизонту, ласточки над самой землёй. Но есть одна деталь, которую замечают не сразу. Среди живых, кряжистых, здоровых деревьев стоит одно мёртвое. Голый ствол, сухие сучья, ни единого листочка. Биографы считают эту засохшую сосну «эхом недавних переживаний автора, в одночасье потерявшего любимую жену, отца, двух малолетних сыновей». Вот он, шишкинский автопортрет, только не на бумаге, а на холсте с рожью.
Вторая любовь
Елабуга помогла Шишкину подняться, а окончательно вытащила его молодая художница Ольга Антоновна Лагода. Дочь действительного статского советника, она входила в число первых тридцати женщин-вольнослушательниц Академии (для той поры неслыханная дерзость). Талантом обладала самобытным: её «Девочку в траве» приобрел Павел Третьяков.
Ольга пришла к Шишкину как ученица, а стала женой. Обвенчались они 28 сентября 1880 года. Ему было сорок восемь, ей тридцать. Шишкин ожил.
— Иван Иваныч, голубчик, да вы помолодели лет на десять! — говорили знакомые.
Шишкин улыбался в бороду и молчал. Работал он, как заведённый. Ольга работала рядом с ним, писала этюды на даче в Выре, набоковской.
21 июня 1881-го на свет появилась Ксения. А спустя всего полтора месяца, 25 июля, Ольга сгорела от воспаления брюшины. Ей только исполнился тридцать один.
Письмо Шишкина другу Ознобишину читать без слез невозможно:
«Благодарю за сочувствие. Ты далеко, но понял мою утрату. Знал бы ты, что это был за человек... Женщина, мать, талантливая художница и верный друг. Видел бы ты её альбомы и этюды, то пришёл бы в восторг. Сердце замирает от боли...»
Иван Иванович снова сорвался в штопор. Вытянула его Виктория Антоновна Лагода, сестра покойной Ольги. Она приехала нянчить крошечную Ксению, да так и осталась. Виктория посвятила жизнь племянницам, так и не выйдя замуж. Шишкин же выпустил альбом с работами ушедшей жены, а в 1899-м устроил её посмертную выставку.
Вот ведь какая судьба. Два раза женился, два раза овдовел. Похоронил жён, двух сыновей и отца. И продолжал писать сосны. Те самые, золотые, солнечные, в которых от горя нет ни единого мазка. Кроме одного мёртвого дерева на «Ржи».
Последний штрих
8 марта 1898 года Шишкин стоял у мольберта в мастерской на Васильевском. Ему было шестьдесят шесть, он писал «Лесное царство» и строил громадье планов. Рядом растирал краски ученик.
По свидетельствам очевидца, мастер сделал мазок, а потом вдруг зевнул, и голова его бессильно упала на грудь. Ученик кинулся на помощь, но было поздно.
«Лесное царство» так и осталось незавершенным, сейчас оно в Русском музее.
Старшая дочь Лидия вышла замуж за Бориса Ридингера, родила шестерых детей и эмигрировала в Финляндию. Младшая, Ксения, стала художницей. После 1937 года её след теряется; известно, что она обращалась в советское посольство с просьбой разрешить вернуться на Родину. Пустили её обратно или нет, неизвестно.
А конфеты «Мишка косолапый» и поныне встречаются. На фантике «Утро в сосновом лесу». Медведей там, к слову, написал друг Шишкина, Константин Савицкий, а Третьяков стёр его подпись скипидаром, решив, что платил за Шишкина, и чужая фамилия ему ни к чему.
Четыре тысячи рублей за полотно, по тысяче за каждого медведя. Знал бы Иван Иванович, что его запомнят по чужим мишкам на конфетном фантике...