2016 год. В тот день в Екатеринбурге пахло осенью и историей. Конкурс назывался странно и загадочно — «Стань своим дедушкой». Не перевоплотись, а именно стань. Мне, фотографу, вечному ловцу мгновений, предстояло поймать не просто образ, а дух.
Нам вручили фотографию. Не копию, а скан со стеклянного негатива 1937 года. «Отдых рабочих Уралмаша». Чёрно-белый мир. На первом плане — девушка. Не просто красавица, а символ. Уверенная улыбка, взгляд, устремлённый в будущее, которое для неё уже стало прошлым. Рабочая спецовка на ней сидит, как платье от Диора. Она смеётся, запрокинув голову, и кажется, что её смех, застывший в серебре и желатине, должен быть звонким, как удар стали о сталь.
Мы — я, стилист Наталья Поломкина и имидж-мейкер Анна Рыбалкина — стояли на площади Вайнера, у Дворца молодёжи, и чувствовали себя немного потерянными. Современный Екатеринбург бил током неоновых вывесок, а нам нужно было высечь искру из почти что века.
«Её не существует, — сказала Наталья, вглядываясь в распечатку. — Эта осанка, этот свет изнутри… Это не игра, это жизнь».
Мы искали «ту самую» неделю. Просматривали портфолио, звонили агентствам. Девушки были прекрасны, но это были другие девушки. Свет в их глазах был иным — не от плавильных печей эпохи, а от экранов смартфонов.
И тогда мы увидели её. Сапаргул. Не агентская модель, а мигрантка из Кыргызстана, работавшая официанткой в кафе через дорогу от нашей студии. У неё были те же скулы, тот же разрез глаз. Но главное — в её взгляде жила та же внутренняя сталь. Сталь тех, кто приезжает в чужой город и строит в нём свою жизнь. Ровно так же, как строили Уралмаш те парни и девушки с фотографии.
Мы объяснили ей суть. Показали снимок. Её глаза загорелись. «Я хочу, чтобы моя бабушка меня так увидела», — сказала она просто.
День съёмки. Наталья и Анна творят чудо. Костюм, сшитый по лекалам эпохи, но дышащий современно. Причёска — каждый волосок уложен с почти археологической точностью. Грим — не маска, а второе дыхание кожи. Я настраиваю свет, стараясь поймать тот самый, «уралмашевский» контраст — резкие тени и яркие, почти слепящие пятна.
И вот Сапаргул выходит из гримёрки. Мы замираем. Это не переодевание. Это воскрешение. Она медленно проходит к месту съёмки, к скамейке у фонтана. И в её движениях появляется та самая, пойманная в 1937-м, пластика — не модельная, а рабочая, гордая, от земли. Она садится, оборачивается… и улыбается.
И в этот миг время спотыкается. Шум машин на площади Вайнера затихает, превращаясь в гул цехов. Стекло Дворца молодёжи меркнет, и вместо него встают корпуса Уралмашзавода. Я щелкаю затвором. Не я. Через меня щёлкает затвор тот, безвестный фотограф 30-х, чей дух мы сегодня вызвали. Сапаргул не позирует. Она отдыхает после смены. Она смотрит в наше будущее из своего прошлого, и её глаза полны уверенности, что оно — прекрасно.
Съёмка окончена. Мы молча пьём кофе. Всё ещё под впечатлением магии, которая только что случилась.
А потом — награждение. Когда объявляют номинации, мы уже не надеемся. Работы были сильные, талантливые. Но когда ведущий берёт конверт с надписью «Гран-при», в зале повисает тишина.
«Побеждает команда, которой удалось не стилизовать, а воскресить. Которая нашла не лицо, а душу. Проект «Рабочие Уралмаша на площади Вайнера».
Мы поднимаемся на сцену. Сапаргул, в своём обычном платье, снова скромная и тихая, крепко держит меня под руку. Её ладонь тёплая и живая. Мы получаем хрустальную приз-молот — символ Уралмаша. Зал аплодирует. Но главные аплодисменты я слышу внутри. Это хлопают в ладоши те, с той фотографии. Мой дедушка, которого я никогда не видел, но чьим духом я сегодня на мгновение стал. И дедушка Сапаргул. И все те, чьи улыбки, застывшие на старых снимках, ждут, чтобы их кто-то отогрел своим дыханием и заставил снова сиять — здесь и сейчас.
Мы не выиграли конкурс. Мы выиграли машину времени. На один кадр. И это стоило больше, чем любой приз.