Я смотрю на этот текст в черновиках уже полчаса. Пальцы зависли над кнопкой «Опубликовать», но я медлю. Написать правду — значит сжечь мосты окончательно. Хотя, честно говоря, гореть там уже нечему — свекровь собственноручно плеснула бензина и бросила спичку.
Всё началось семь лет назад в Ульяновске. Тогда мы с Захаром только поженились. Денег не было, жили на съёмной, а лето стояло такое душное, что хотелось выть. И тут Нина Семёновна, мама Захара, сделала широкий жест: «Лидочка, ну чего вы в этой бетонной коробке паритесь? Езжайте на дачу в СНТ „Солнышко“. Там участок заброшен совсем после смерти Ивана Ильича, отца моего, но домик крепкий. Сажайте там что хотите, отдыхайте. Считайте, ваше место».
Если бы я знала тогда, что за «подарки» раздаёт Нина Семёновна, я бы бежала от этой дачи до самого моста через Волгу. Но я, наивная тридцатилетняя девчонка, обрадовалась. Я тогда только начинала работать фитнес-инструктором, группы были маленькие, свободного времени много. И я взялась за дело.
Участок встретил меня зарослями американского клёна и крапивой в человеческий рост. Захар помогал неохотно — приедет, покосит пару часов и ложится с телефоном на старую веранду: «Лид, ну зачем тебе эти розы? Давай просто газон сделаем».
Но я так не могла. Знаете, когда в фитнес-зале по десять часов в день командуешь: «Пресс напрягли! Ещё три подхода!», хочется чего-то созидательного. Чтобы не только мышцы горели, но и земля под руками жила.
За семь лет я превратила эти шесть соток в картинку из журнала. Я не покупала шмотки, я покупала саженцы. Везла из питомников редкие сорта гортензий, выписывала луковицы тюльпанов из Голландии, сама таскала камни для альпийской горки. Захар только посмеивался, когда я после тренировки, едва живая, ехала на дачу полоть сорняки до темноты.
Нина Семёновна появлялась там редко. Обычно в августе, когда созревала малина. Она проходила между грядками в своих белых босоножках, брезгливо поджав губы:
— Лида, ну кто так сажает? У Ивана Ильича тут всегда картошка была, а у тебя… цветы одни. Ими сыт не будешь.
Я молчала. Глотала обиду, вытирала пот со лба и продолжала копать. Я была уверена, что это наш дом. Ведь Захар обещал: «Мать сказала, дача будет наша, просто документы переоформим позже, сейчас ей некогда».
Звоночек прозвенел в прошлый вторник. Я вернулась из зала раньше обычного — клиентка отменила персональную тренировку. Захар был дома, на кухне, и оживлённо спорил с матерью по телефону. Увидев меня, он резко замолчал и сбросил вызов.
— Что-то случилось? — спросила я, стараясь не замечать его бегающих глаз.
— Да нет, мать там… по своим делам звонила. Слушай, Лид, ты в субботу на дачу собиралась?
— Да, нужно розы укрывать, заморозки обещают.
— Может, не поедешь? Посидим дома, фильм посмотрим. Мать сказала, там соседи забор меняют, шумно будет, пылища…
Я прищурилась. Захар врал так топорно, как школьник, прогулявший контрольную. СНТ «Солнышко» в это время года обычно замирает, какие заборы в ноябре?
В пятницу я не выдержала. Вместо того чтобы поехать за новыми гантелями для студии, я свернула на трассу к СНТ. Сердце колотилось где-то в горле. Знаете это чувство, когда кожей чуешь — за спиной что-то затевается?
Подъезжая к воротам, я увидела незнакомый кроссовер. Возле нашей калитки стояли трое: Нина Семёновна в своей лучшей норковой шубе, какой-то мужчина в дорогом пальто и женщина с папкой.
— …и вот здесь, — Нина Семёновна соловьём разливалась, указывая на мою альпийскую горку, — мы планировали зону барбекю, но вы, как новые хозяева, сами решите. Участок ухоженный, земля — пух. Дорого прошу, потому что душа вложена.
Я вышла из машины так тихо, что они меня не заметили.
— Нина Семёновна? — мой голос прозвучал как хруст сухого льда. — Какая зона барбекю? Какие хозяева?
Свекровь вздрогнула так, что её норковый воротник едва не улетел. Она обернулась, и я увидела, как на её лице страх мгновенно сменяется ледяным высокомерием. Она поправила перчатку и, не глядя на потенциальных покупателей, процедила:
— Лида? А ты что тут делаешь? Я же просила Захара тебя не пускать сегодня.
— Нина Семёновна, что здесь происходит? Вы продаёте дачу? Мою дачу?
Она коротко, зло рассмеялась:
— Твою? Лидочка, ты, видимо, перетренировалась в своём зале. Это дача моего отца. Наследство. Моё по закону. А ты здесь кто? Гостья. Семь лет жила на птичьих правах, морковку свою сажала — и на том спасибо. Теперь Захару нужны деньги на расширение бизнеса, и я решила, что хватит играть в огородников.
— Но я вложила сюда всё! Деньги, силы, семь лет жизни! Захар обещал…
— Захар — мой сын. И он во всём со мной согласен, — отрезала она. — Так что забирай свои грабли и не позорь меня при людях. Сделка уже на мази, задаток получен.
Она повернулась к покупателям, которые неловко переминались с ноги на ногу:
— Простите, это невестка моя, очень эмоциональная особа. Издержки профессии, знаете ли…
Я смотрела на свои гортензии, которые только вчера бережно обрезала. Смотрела на дом, который мы с папой — моим папой, царство ему небесное — перекрывали новой черепицей за мой счёт три года назад.
Внутри что-то не просто щёлкнуло. Там всё выгорело дотла, оставив место странной, холодной ясности. Нина Семёновна думала, что она самая хитрая. Она думала, что я просто «фитнес-девочка», которая умеет только считать калории.
— Задаток, говорите, получили? — тихо спросила я. — И на когда назначена сделка у нотариуса?
— Завтра в десять, — Нина Семёновна победно вскинула подбородок. — И не смей туда приходить, Лида. Тебя там никто не ждёт. Ты здесь — никто и звать тебя никак.
Я развернулась и пошла к машине. В голове крутилась только одна дата. Шесть лет и четыре месяца назад. День, когда Нина Семёновна была слишком занята своим юбилеем, чтобы ехать к нотариусу оформлять наследство после отца.
Я села за руль, достала телефон и набрала номер.
— Алло, Николай Аркадьевич? Простите, что поздно. Мне нужно подтвердить одну запись в реестре. Да, по тому самому участку в «Солнышке».
Руки тряслись, но я вела машину уверенно. Нина Семёновна забыла одну маленькую деталь. Её отец, Иван Ильич, любил меня больше, чем собственную дочь. И перед самой смертью он успел сделать то, о чём она даже не догадывалась.
Вечер дома прошёл как в дурном сне. Захар сидел на кухне и с каким-то остервенением ковырял вилкой остывшую котлету. Он не смотрел на меня, и эта его неспособность поднять глаза злила больше, чем сам поступок свекрови.
— Значит, ты всё знал? — я прислонилась к дверному косяку. Ноги после целого дня в зале гудели, но сейчас я этой боли не чувствовала.
Захар швырнул вилку на стол. Звук получился резким, неприятным.
— Лид, ну не начинай. Мать права, нам расширяться надо. У меня в автосервисе бокс соседний освобождается, если сейчас не выкупим — уйдёт. А дача… Ну что дача? Ты там семь лет как проклятая пашешь, спину бьёшь. Зачем? Чтобы гортензии твои цвели? От них прибыли ноль, одни расходы на удобрения.
— Я там не пашу, Захар. Я там живу. Это единственное место, где я чувствую себя человеком, а не машиной для подсчёта чужих приседаний. Ты хоть понимаешь, что она её продаёт за бесценок? Там одни мои саженцы на полмиллиона потянут!
— Ой, не преувеличивай, — он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела чужое, материнское пренебрежение. — Цветы — это трава. Мать уже взяла задаток, триста тысяч. Общая цена — миллион восемьсот. Для СНТ «Солнышко» это огромные деньги. Она нам миллион отдаёт на бизнес. Лид, будь взрослой. Нам тридцать пять, у нас ни квартиры своей, ни дела нормального.
Знаете, в этот момент я поняла, что мой муж — не просто ведомый маменькин сынок. Он соучастник. Он сидел со мной по вечерам, пил чай и слушал, как я планирую посадить весной новую жимолость, зная, что весной этой земли у меня уже не будет.
— А как же совесть, Захар? Дедушка Ваня хотел, чтобы я там хозяйкой была. Ты же сам слышал, как он перед смертью говорил…
— Дед старый был, заговаривался, — отрезал муж. — Мать — единственная наследница. Она в права вступила, всё по закону. Завтра в десять она подписывает договор. И я тебя прошу: не лезь. Не позорь нас перед покупателями. Мать и так на тебя злится за сегодняшний концерт на участке.
Я ничего не ответила. Просто ушла в комнату и плотно закрыла дверь. Достала из шкафа старую папку с документами, которую хранила в самом низу, под стопкой постельного белья.
В ту ночь я не спала. Перечитывала пожелтевшие листы, вглядывалась в каждую букву, в каждый завиток подписи. Николай Аркадьевич, старый папин друг и опытный юрист, подтвердил мои догадки по телефону, но мне нужно было убедиться самой.
Утро субботы выдалось серым и промозглым. Ульяновск накрыло мелкой изморосью. Захар уехал рано, буркнув, что ему «нужно помочь матери с делами». Он был уверен, что я сломлена и раздавлена. Он думал, что я, как всегда, поплачу и смирюсь.
В здание нотариальной конторы на улице Гончарова я вошла в 10:15. У входа стоял тот самый кроссовер покупателей.
В кабинете было тепло и пахло дорогой бумагой. Нина Семёновна сидела во главе стола, величественная, в своей неизменной шубе, несмотря на отопление. Захар стоял у окна, скрестив руки на груди. Покупатели — семейная пара, Андрей и Марина — выглядели взволнованными. На столе уже лежали пачки денег и проект договора.
— А ты что здесь делаешь? — Нина Семёновна вскинулась, едва я переступила порог. — Я же сказала: тебе здесь нечего ловить.
Нотариус, строгая женщина в очках, подняла голову от бумаг:
— Гражданка, вы имеете отношение к сделке?
— Прямое, — я прошла к столу и положила перед нотариусом свою папку. — Я хочу заявить, что данная сделка незаконна. Нина Семёновна не имеет права продавать этот участок.
Захар шумно выдохнул у окна:
— Лида, прекрати этот цирк! Уйди сейчас же!
Свекровь вскочила, её лицо покрылось некрасивыми красными пятнами:
— Да что ты несёшь, бесстыжая! Это дача моего отца! Я наследница первой очереди! Вот моё свидетельство о праве на наследство, выданное пять лет назад!
Она тряхнула бумажкой перед моим носом. Покупатель Андрей нахмурился:
— Подождите, нам сказали, что всё чисто. Мы уже задаток отдали…
— Уважаемая Нина Семёновна, — я заговорила тихо, но так, что в кабинете повисла звенящая тишина. — Вы действительно вступили в наследство по закону. Но вы забыли, что за два месяца до смерти Иван Ильич оформил дарственную. Не на вас.
— Какую дарственную? — свекровь осеклась, её голос дрогнул. — Он был при смерти, он ничего не подписывал! Ты всё врешь! Решила наложить лапу на чужое?
— Он был в полном сознании, — я посмотрела на Захара, но он отвернулся. — Он видел, как вы приехали к нему в больницу только один раз — спросить, где лежат сберкнижки. А я была с ним каждую ночь. И он не хотел, чтобы дачу, которую он строил всю жизнь, вы продали под «зону барбекю».
Я кивнула нотариусу:
— Посмотрите, пожалуйста. Договор дарения, зарегистрированный в установленном порядке. Оригинал.
Нотариус взяла документ, надела вторые очки. В кабинете стало слышно, как тикают настенные часы. Нина Семёновна тяжело опустилась на стул, её рука непроизвольно потянулась к воротнику шубы, словно ей стало нечем дышать.
— Так, — нотариус подняла взгляд. — Договор дарения от четырнадцатого августа две тысячи девятнадцатого года. Даритель — Иван Ильич, одаряемая — Лидия Игоревна. Штамп о регистрации…
Она набрала что-то на компьютере, вглядываясь в монитор.
— Странно. В выписке, которую заказывала Нина Семёновна три дня назад, собственником значится она. Как же так?
Я улыбнулась. Горько, без тени торжества.
— Всё просто. Нина Семёновна получила свидетельство о наследстве, но не подала его на регистрацию в Росреестр сразу. А когда подала — спустя три года — регистратор совершил техническую ошибку, не заметив в базе ранее зарегистрированную дарственную. Такое бывает при переносе данных из старых реестров. Но юридически — дарственная приоритетна. Она была оформлена и зарегистрирована при жизни владельца.
Покупатель Андрей медленно встал со стула.
— То есть… вы продаёте нам чужое имущество? — он посмотрел на Нину Семёновну. — Вы взяли у нас триста тысяч задатка, не будучи законным владельцем?
— Это ошибка! — взвизгнула свекровь. — Документ фальшивый! Захар, скажи ей!
Но Захар молчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его глазах не было раскаяния — только холодный, расчётливый страх.
— Сделка отменяется, — нотариус отодвинула бумаги. — Более того, я обязана сообщить о выявленном факте в соответствующие органы. Нина Семёновна, вам придётся вернуть задаток в двойном размере, согласно условиям вашего предварительного договора, если покупатели на этом настаивают.
— В двойном? — Марина, покупательница, ахнула. — Шестьсот тысяч?
Нина Семёновна побледнела так, что стала одного цвета со своими жемчужными бусами. Шестьсот тысяч — это были все её сбережения, «гробовые», как она их называла.
— Лида, — вдруг подал голос Захар. Он подошёл ближе, его голос стал медовым, заискивающим. — Лидочка, ну мы же семья. Давай всё решим мирно. Ну, ошиблась мама, с кем не бывает. Перепиши на неё дачу сейчас, мы продадим, купим бокс… Ты же знаешь, как это важно для нас. Для нашего будущего.
Я посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила семь лет, от которого хотела детей.
— Нашего будущего больше нет, Захар, — я собрала свои документы в папку. — Ты предал меня за соседний бокс в автосервисе. Ты знал, что мать продает мой сад, и молчал.
— Да какой сад! — сорвалась на крик Нина Семёновна. — Трава твоя вонючая! Ты жизнь моему сыну ломаешь из-за шести соток крапивы! Да я тебя по судам затаскаю! Я докажу, что отец не в себе был!
Я остановилась у двери и обернулась.
— Попробуйте, Нина Семёновна. Только помните: у Ивана Ильича была справка от психиатра в день подписания. Он её сам попросил сделать. Словно знал, что вы придёте.
В кабинете нотариуса повисла такая тишина, что было слышно, как на улице сигналит застрявшая в пробке машина. Покупатели Андрей и Марина переглянулись. В их глазах не было сочувствия — только холодная злость людей, которых едва не втянули в многолетнюю судебную тяжбу.
— Мы ждём возврата денег в течение трёх дней, — Андрей чеканил каждое слово, обращаясь к Нине Семёновне. — Триста тысяч задатка и столько же штрафа за срыв сделки по вашей вине. Номер счёта Марина пришлёт эсэмэской. И радуйтесь, что мы не подаём заявление о мошенничестве.
Они вышли, громко хлопнув дверью. Свекровь, казалось, уменьшилась в размерах. Её роскошная шуба теперь выглядела нелепо, словно чужой карнавальный костюм. Она перевела взгляд на сына, и в её глазах заплескалась настоящая паника.
— Захарушка… где же я возьму столько? У меня же только похоронные были… Мы же бокс хотели…
— Лид, ну ты же не серьёзно? — Захар сделал шаг ко мне, пытаясь взять за руку. Его пальцы были холодными и влажными. — Давай аннулируем эту дарственную. Ну, скажем, что дед не понимал, что делает. Мы же семья. Мать пропадёт, её приставы по миру пустят!
Я отстранилась. Внутри было пусто и удивительно спокойно. Знаете, это как в фитнесе после марафона — когда мышцы уже не болят, они просто отказываются работать.
— Семья, Захар, — это когда не воруют у своих за спиной. Я не буду ничего аннулировать. Это была воля деда Вани. Он знал, что вы всё пустите на ветер.
Я вышла из кабинета первой. Холодный ульяновский воздух обжёг лицо, но мне стало легче дышать.
Развод длился четыре месяца. Оказалось, что расстаться с человеком, с которым прожила семь лет, юридически гораздо проще, чем отстоять право на шесть соток земли. Захар съехал к матери в тот же вечер. Он не уходил — он бежал, прихватив с собой даже мой любимый блендер и набор запасных полотенец. Мелочность его натуры в те дни расцвела пышным цветом.
Юридическая битва за исправление ошибки в Росреестре вымотала меня окончательно. Николай Аркадьевич, хоть и был старым другом семьи, работал не бесплатно. Запросы, пошлины, экспертиза подлинности дарственной (Нина Семёновна всё-таки попыталась её оспорить) — всё это съело почти все мои заначки. Я брала дополнительные смены в зале, вела персональные тренировки с семи утра до десяти вечера, только чтобы оплачивать счета юристов.
— Ты же понимаешь, Лида, — говорил мне Николай Аркадьевич, поправляя стопку бумаг. — Ты выиграешь. Но ценой этого участка станет твоя нервная система. Оно того стоит?
— Стоит, — отвечала я. — Потому что если я отдам этот сад, я потеряю себя.
Нине Семёновне всё же пришлось продать свои «гробовые» акции и влезть в кредит, чтобы выплатить покупателям шестьсот тысяч. Она звонила мне, проклиная до седьмого колена, обвиняя в том, что я «разрушила жизнь её мальчику». Мальчику, напомню, тридцать пять лет, и он так и не открыл свой бокс, потому что мать все деньги потратила на суды и возврат долгов.
Справедливость восторжествовала в марте. Я получила новую выписку из ЕГРН, где в графе «Собственник» стояло только моё имя. Без ошибок. Без помарок.
Впервые после всей этой истории я приехала на дачу в апреле, когда снег уже сошёл, обнажив влажную, пахнущую жизнью землю. В СНТ «Солнышко» было тихо. Мои гортензии, бережно укрытые осенью, выжили. Альпийская горка, которую Нина Семёновна хотела закатать под мангал, покрылась первыми первоцветами.
Я села на веранду с кружкой чая. В доме было пусто и гулко. Никто не лежал с телефоном на диване, не ворчал, что я слишком много времени трачу на «эту траву».
Это была победа. Но, боже мой, какая она была горькая. Мой брак рассыпался в прах, я осталась с кучей долгов и окончательно испорченными отношениями с людьми, которых когда-то считала родными. Захар теперь пишет мне гадкие сообщения, когда выпьет, обвиняя в меркантильности. Свекровь обходит меня за три версты, если мы случайно сталкиваемся в торговом центре.
Мама до сих пор вздыхает в трубку:
— Лидочка, ну может стоило уступить? Жила бы сейчас с мужем, в мире… Кому она нужна, эта дача, если ты на ней одна?
Я смотрю на свои руки — сбитые костяшки, въевшаяся под ногти земля, которую не отмыть никаким маникюром. А потом перевожу взгляд на сад. Через месяц здесь всё зацветёт. Розовые, белые, голубые шапки гортензий закроют забор. Это мой мир. И я за него заплатила сполна.
Справедливость — штука дорогая. Иногда она стоит целой жизни, которую ты строил не на том фундаменте.
Я встала, взяла секатор и пошла к кустам. Нужно было обрезать сухие ветки, чтобы дать место новым почкам. Жизнь продолжается, даже если в ней стало на одного человека меньше, но на шесть соток правды больше.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
