Для женщин гарема, чья власть и статус полностью зависят от султана, его отъезд на войну — время тревоги и молитв.
В своих личных покоях, украшенных изникскими изразцами и коврами, Валиде Эметуллах султан, Хатидже султан, оба Шехзаде и Бану Хатун провожали на войну падишаха. Эметуллах султан же не молода (ей около 70), но полна достоинства и авторитета, закаленного годами интриг (она пережила низложение своего сына Мустафы и возведение на престол Ахмеда).
Султан Ахмед почтительно поцеловал её руку. Она положила ему на плечо свою руку, произнося благословения: -Да хранит тебя Аллах, мой лев. Да сопутствует тебе победа. Возвращайся к нам с триумфом и в здравии.
В её словах — не только материнская любовь. Это наставление правителю.
Султан Ахмед сказал ей:
-Валиде, пока я в походе, Вы становитесь моими главными глазами и ушами в столице.
-Будь спокоен, мой лев,- улыбнувшись своему сыну ответила Эметуллах султан
Поочередно падишах подходил и прощался с Хатидже султан, с обоими племянниками шехзаде и со своей любимой фавориткой Бану хатун.
Падишах сказал Хатидже султан:
-Хатидже, моя любимая сестра. Тебе наверно известно, что и твои сыновья будут меня сопровождать. Но, ты не волнуйся, с ними мы вернемся с победой.
-Иншаллах,повелитель,-ответила Хатидже султан.
В день отъезда главный имам гарема провел особую молитву (дуа) о безопасности падишаха и даровании победы. Все женщины, от Валиде Эметуллах султан до юных служанок (джарийе), собрались для этой молитвы.
Султан Ахмед покинул со своим войском столицу.
Прошла неделя как падишах покинул столицу. А жизнь во дворце Топкапы текла своим чередом.
В один из дней в гарем слуги внесли тяжелые корзины, доверху наполненные рулонами шелка и атласа. Бухара, Бурса, Венеция — сегодня здесь смешались ткани со всех концов света. Воздух в гареме тут же стал сладким и душным.
Бану хатун сидела на софе, чувствуя, как кружева ее собственной ткани впиваются в запястья, и жестом велела начинать.
— Девушки все эти ткани для всех вас,— улыбнулась она, глядя, как глаза девушек загораются. — Я хочу, чтобы вы были прекрасны. Каждая. Портные сошью красивые платья для вас всех.
Первая охапка бирюзового шелка упала в руки черкешенки. Вторая, цвета спелой вишни, досталась стройной абиссинке. Кому-то — жемчужная парча, кому-то — тяжелый бархат, расшитый золотыми нитями.
Гул благодарности наполнил зал.
-Дай Аллах тебе здоровьяи долгих лет жизни Бану хатун…
Девушки прижимали ткани к груди, шепотом обсуждая, кто во что сошьет.
И в эту минуту, на пике этого легкого, беззаботного шума, воздух словно заледенел.
Она вошла без стука, Валиде Эметуллах султан.
Ей не нужно было повышать голос. Она просто остановилась в дверях, и ее молчание было тяжелее любого крика. Ее взгляд скользнул по корзинам, по счастливым лицам девушек, по остаткам золотой парчи на ковре... и остановился на Бану хатун.
— Это что такое?
Голос тихий, но в нем звенела сталь.
Бану хатун встала, склонив голову. Сердце колотилось где-то у горла, но она заставила себя говорить ровно:
— Валиде султан, я решила порадовать девушек. Ткани прибыли из моих личных запасов, они не числятся в казне…
— Я не спросила, чьи это ткани. — Она сделала шаг вперед. Девушки мгновенно притихли, втянув головы в плечи. — Я спросила: кто позволил?
Повисла тишина. Слышно было, как потрескивает фитиль в канделябре.
— В этом гареме, — медленно произнесла Валиде, не сводя с Бану хатун глаз, — распределение подарков — не забава и не прихоть. Это — порядок. Иерархия. Уважение. Решила таким способом расположить к себе гарем? Ты думаешь, они полюбят тебя за это? Нет.
Эметуллах султан обвела взглядом притихших девушек.
— Соберите все. — приказала Валиде султан — Немедленно.
Шелест складываемых тканей звучал как похоронный марш. Бирюзовый шелк, вишневый атлас, жемчужная парча — все это вновь исчезло в корзинах.
Валиде султан уже выходила, но у дверей остановилась, бросив через плечо:
— В следующий раз, Бану, прежде чем играть в благодетельницу, спроси себя: хочешь ли ты прославиться как щедрая госпожа… или прослыть той, кто разрушает дом Османов изнутри?
Бану хатун осталась стоять посреди гарема, чувствуя, как под ногами все еще хрустит забытая кем-то золотая нить, выпавшая из парчи.
Султанзаде Вакыф, младший сын Хатидже султан вглядывался в серую мглу над ущельем. Войско неспешно двигалось на Австрийские земли. Пахло мокрой полынью и прелой листвой. Обоз растянулся, и отставшие смешались с азапами и янычарами.
Вакыф спешился у ручья, чтобы напоить коня. Вода была холодной, с привкусом глины. Рядом, на корточках, сидел янычар и перематывал портянку. Лица его Вакыф сразу не разглядел — заметил только пальцы: сбитые в кровь, но двигавшиеся с той спокойной сноровкой, какая бывает у людей, привыкших ладить не с шёлком, а с ремнями и железом.
— Еще немного и скоро прибудем на место!-сказал Вакыф, передавая поводья подоспевшему слуге.
Совсем молодой янычар поднял голову. Глаза смотрели без подобострастия, но и без вызова — так смотрят на равного, который случайно оказался на пути.
— Еще конечно долго идти, султанзаде,-ответил тот. — А я вот ногу стёр.
— В седло бы тебя, — усмехнулся Вакыф.
— Конём не вышел, — янычар коротко дёрнул уголком рта. — Пешему своя тропа.
В голосе его не было горечи. Только странное спокойствие, почти безразличие к тому, кто перед ним — сипахи, паша или такой же рядовой. Вакыф, привыкший к тому, что низшие чины либо заискивают, либо угрюмо молчат, почувствовал неловкость. И вместе с тем — любопытство.
— Откуда ты и как твое имя? — спросил он, кивая на потёртую сумку янычара.
— Из Аврет-базара, — последовал ответ. — Мать из боснийских, отец с Албании. Меня Халилом нарекли.
Он назвал имя просто, без намёка на гордость, как называют вещь, которую носили отцы и придётся носить самому до смерти.
Вакыф протянул ему флягу. Халил принял, кивнул, сделал глоток. Вода потекла по подбородку, но он не утёрся.
— Ты всегда так говоришь? — спросил Вакыф, принимая флягу обратно.
— А что с вами иначе? — Халил поднялся, приминая ногой землю, проверяя, удобно ли ступать. — Вы едете вперёд, мы идём следом. Вы берёте крепости, мы подставляем спины. Так было, так будет.
— Ты не похож на тех, кто только подставляет спины, — заметил Вакыф.
Халил впервые взглянул на него прямо. Взгляд был твёрдым, как лезвие, которое ещё не точили, но уже знают ему цену.
— Спина — она для того, чтобы нести ношу, — сказал он негромко. — А руки — чтобы эту ношу скинуть, когда время придёт.
Он не ждал ответа. Развернулся и, прихрамывая, пошёл догонять свою роту. Серая шинель таяла в сером воздухе, и только ровный, неторопливый шаг выдавал в нём человека, который привык не бежать, а идти — до конца.
Вакыф долго смотрел ему вслед. Он ещё не знал, что этот человек с обветренным лицом и руками солдата станет тем, кто через годы соберёт вокруг себя таких же, как он, и поведёт их не на врага, а на тех, кто послал его в бой. Что имя «Патрон Халил» прозвучит на улицах Стамбула, и мечети, и базары, и даже султанский дворец вздрогнут от шагов янычарских башмаков.
Тогда Вакыф видел только усталого солдата у ручья. Но что-то в этом солдате уже было — то, что не гнётся и не забывает.