Эта история до сих пор отдается холодом в моей памяти, хотя прошло уже почти сорок лет. Реальность это или морок, рожденный детским сознанием в душном мареве алтайского лета 88-го года? Теперь спросить некого. Единственным человеком, видевшим то же, что и я, была моя бабушка, но она унесла эту тайну в могилу два десятилетия назад.
Село на Алтае в те годы казалось краем мира. Тайга подступала вплотную к заборам, а местная речушка, ледяная даже в июльский зной, казалась бездонной. Бабушка, на чье попечение меня оставляли на все лето, знала об этой воде то, чего не пишут в учебниках. Она не просто просила меня быть осторожным — она заклинала меня не заходить глубже колена.
— Там хозяин живет, внучок, — шептала она, глядя на темные омуты. — Он не любит, когда его покой тревожат. Утянет на дно, и костей не сыщешь.
Я верил и боялся, но детское любопытство сильнее страха. В тот день у самой кромки воды, где берег обрывался в илистую глубину, я увидел его. Это был камень. Но не обычная галька, а идеально выточенная фигурка маленького горбатого существа. Гном? Идол? Линии были такими точными, будто их резали не инструментом, а когтем. Холод от этого камня пробирал до костей даже на солнцепеке.
Вечером, когда бабушка увидела «игрушку», ее лицо побелело так, словно из него в один миг выкачали всю кровь.
— Верни, — голос ее сорвался на хрип. — Это его вещь. Ты украл у него... Не смей заносить в дом. Оставь на завалинке, может, смилуется.
У меня была странная особенность: по ночам просыпался волчий голод. Даже плотно поужинав, я начинал канючить, выпрашивая кружку парного молока и ломоть теплого хлеба. Бабушка ворчала, но шла к печи.
В ту ночь в доме стояла тягучая, липкая тишина. Только сверчки за окном надрывались так, будто пытались о чем-то предупредить. Я сидел у окна, макая хлеб в молоко. Желтый свет керосиновой лампы (электричество в ту ночь почему-то моргнуло и погасло) выхватывал лишь небольшой пятачок комнаты. За стеклом была непроглядная, почти осязаемая чернота.
Вдруг звук сверчков оборвался. Тишина стала абсолютной.
Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ток. Медленно, боясь дышать, я повернул голову к окну. Сначала я увидел только свое отражение, но затем... за стеклом что-то шевельнулось.
Из тьмы, вплотную к стеклу, медленно всплыло лицо.
Оно не было человеческим. Кожа — серая, осклизлая, вся в глубоких бороздах и морщинах, как подушечки пальцев утопленника, который пролежал в воде бесконечно долго. Вместо волос на череп налипли клочья бурой речной тины и липкая глина. Но страшнее всего были глаза. Огромные, лишенные век, с лопнувшими сосудами — они пылали яростным, воспаленным багрянцем.
Существо не моргало. Оно просто смотрело на меня, и я чувствовал, как от стекла веет могильной сыростью. Оно не пыталось войти. Оно ждало своего.
Я вскрикнул и отпрянул, опрокинув молоко. Бабушка, сидевшая в тени у печи, даже не вздрогнула. Она лишь медленно перекрестила окно и произнесла тихим, лишенным эмоций голосом, от которого мне стало еще страшнее:
— Ага... Увидел-таки? Испугался?..
Дальнейшее стерто из памяти, словно кто-то вырезал кусок кинопленки. Я не помню, как заснул, не помню, что говорила бабушка потом.
Утром, едва солнце коснулось травы, я выскочил на крыльцо. На завалинке, где я оставил каменного гнома, было пусто. Только на дереве остался влажный, склизкий след, пахнущий тиной и застоявшейся речной водой. А еще — на пыльной земле под окном четко отпечатались следы босых ног. Но у этих ног не было пальцев, только сплошные перепончатые ласты.
С тех пор я никогда не беру ничего у воды. Потому что знаю: у каждой вещи есть хозяин, и он обязательно придет за ней, когда погаснет свет.