Этот период моей жизни напоминал затяжное падение в серую яму. После болезненного разрыва с той, которую я считал своей судьбой, я искал спасения в мутном тумане алкоголя. Месяцы пролетали в чужих квартирах, среди пустых бутылок и равнодушных лиц. Я превратился в тень самого себя.
В тот вечер мы собирались праздновать день рождения приятеля. На удивление, я был почти трезв — лишь утренняя бутылка пива помогала унять дрожь в руках. Зайдя домой смыть с себя недельную пыль, я отправился в путь через старые кварталы.
Лето догорало багровым закатом. В густеющих сумерках, которые казались липкими и тяжелыми, я заметил на лавке фигуру. Полная женщина средних лет сотрясалась в рыданиях. Её причитания резали слух, словно скрежет металла по стеклу.
— Помогите... ничего не вижу... после операции... — завывала она, закрывая лицо руками.
Я не знаю, какой бес толкнул меня под локоть, но я подошел. Она схватила меня за руку, и её пальцы оказались неестественно холодными для июльского вечера. Она попросила проводить её до дома, утверждая, что из-за повязок и сумерек совершенно потеряла ориентацию.
Мы шли долго. Гораздо дольше, чем того требовал путь в пару кварталов. Город вокруг начал меняться: знакомые улицы казались искаженными, звуки машин стихли, уступив место тяжелому, мертвому безмолвию. Она вела меня кругами, постоянно сворачивая в темные подворотни.
Я хотел уйти, вызвать милицию, бросить её — логика кричала об этом. Но ноги не слушались, словно я был привязан к ней невидимым поводком. И тут она заговорила. Сначала шепотом, а потом всё громче, она начала пересказывать события моей жизни. Она называла имена моих врагов, цитировала мои самые сокровенные мысли и в деталях описывала ту ночь, когда я потерял свою любовь. Она знала о моих грехах то, чего не знал никто.
Холод прошиб меня до костей. Я человек верующий, хоть и далекий от церкви, и в ужасе я попытался мысленно воззвать к Богу. Но память подвела. Молитва рассыпалась в голове, как сухой песок.
В ту же секунду она резко рухнула на ближайшую скамью. Её тело неестественно выгнулось, а лицо, скрытое тенью, исказилось в гримасе.
— А, не знаешь молитву? Забыл слова?! — взвизгнуло существо.
Голос больше не принадлежал женщине. Это был хриплый, утробный рык, переходящий в ультразвуковой визг. Мороз пошел по коже: я ведь не произнес ни слова вслух.
— Как же я тебя ненавижу... Как я вас всех ненавижу! — захлебывалось оно в ярости. — Твоя девка сейчас не одна, хочешь знать, с кем она? Хочешь знать, что они делают прямо сейчас в той комнате?
Существо выплескивало на меня потоки грязи, описывая судьбы моих близких и мои будущие несчастья. Временами мрак отступал, женщина на мгновение приходила в себя, захлебываясь слезами: «Простите... оно во мне с семи лет... помогите...». Но затем «оно» возвращалось, и лавка под ней начинала дрожать.
В какой-то момент, глядя на эти мучения, я почувствовал странный укол жалости. Не к женщине, а к той бесконечно одинокой и злобной сущности, что терзала её.
— Не смей! — взвыло оно, и этот крик, казалось, разорвал ночную тишину. — Не смей меня жалеть! Жжет! Горю!
Она забилась в конвульсиях, а затем внезапно обмякла. Тишина вернулась, но теперь она была другой — пустой и исцеленной. Выяснилось, что мы сидим прямо у её подъезда.
Я довел её до двери, не в силах вымолвить ни слова. На день рождения я так и не попал. Ноги сами привели меня к запертым воротам храма, где я простоял до самого рассвета. Через пару дней я исповедовался и причастился.
Тогда я понял одну страшную вещь. Моя жалость была ошибкой, но именно она показала мне истинную природу того, с чем я столкнулся. Я встретил Зло в его чистом, дистиллированном виде — без человеческих масок и оправданий. Это абсолютная тьма, которая не знает ни покоя, ни прощения, и которая питается каждой нашей слабостью.
С тех пор я больше не пью. И никогда нехожу по улицам в сумерках без молитвы на устах.