Почему гибель Пушкина — не заживающая вот уже 189 лет рана русской культуры
Текст: Фёдор Косичкин
Гибель Пушкина 29 января (10 февраля) 1837 года — от раны, полученной тремя днями ранее на жестокой дуэли с собственным свояком, у себя в кабинете, в окружении домочадцев, друзей и книг — не заживающая вот уже 189 лет мучительная рана русской культуры.
Это удивительно — и закономерно.
Конечно, большую роль в том, что скорбный день памяти Пушкина отмечается почти наравне с радостным днем его рождения, сыграл необыкновенно широкий столетний "юбилей" 1937 года, откровенно призванный отвлечь внимание советских граждан от других мрачных событий того переломного года. Но всё-таки к тому единичному отмечанию почти уже 90-летней давности такое вовлеченное внимание несводимо.
Гибель Пушкина, и только его одного, до сих пор воспринимается как невыносимая несправедливость.
Русская литература, как и любая другая, знала других трагически рано погибших и умерших поэтов — Лермонтов, Есенин, вплоть до Башлачева и Цоя — и, скажем, если бы 30-летний Пушкин погиб во время путешествия в Арзрум, когда он, схватив пику убитого казака, понесся в атаку навстречу туркам, то встал бы в этот блестящий и горестный ряд вспыхнувших комет.
Знает русская литература и патриархов, покинувших мир, исполнившись днями и трудами, от патриархального Державина, библейского Льва Толстого и до несгибаемого Евгения Евтушенко; и если бы Пушкин смог как-то иначе преодолеть свой острейший кризис 1836 года — то мог бы встроиться в величественное здание русской романистики XIX века еще одной могучей колонной. Пожалуй даже, фундаментом.
Но он погиб как бы посередине.
Это интуитивно понял еще чувствительный Владимир Одоевский в своем первом некрологе на смерть Пушкина — том самом, который начинался со слов о закатившемся солнце русской поэзии: "в середине своего великого поприща". Но князь-мистик это только почувствовал, а мы теперь знаем: у Пушкина в рабочих тетрадях остались десятки прозаических замыслов, начиная от "Повести из римской жизни", в которой он, видимо, предполагал обрисовать распространение христианства и даже косвенно изобразить Христа (предвосхитив, таким образом проблематику "Мастера и Маргариты"); романа о событиях 1812 года "Рославлев", предвосхищающего, таким образом, "Войну и мир" — и при этом написанного в совершенно постмодернистской эстетике, как бы "поверх" уже существующего романа Загоскина.
И это не говоря про "Историю Петра". Которая, будь она доведена до конца, могла бы существенно скорректировать официальное восторженное отношение к крутым и неоднозначным реформам начала XVIII века, задавшим саму парадигму периодически накатывающихся "революций сверху" в Россию.
Если бы Пушкин жил дольше, он успел бы разъяснить нам всю правду стремлений наших. Всем бы стало это понятно. И не было бы между нами ни недоразумений, ни споров. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь, без него, эту тайну разгадываем…
Эти слова Достоевского на открытии памятника Пушкину в 1880 году — не просто эффектная концовка публичной речи. Это объяснение уникальности дня памяти Пушкина. Путь из знаменитых поэтов в влиятельнейшие прозаики — можно сказать, путь накатанный. Достаточно вспомнить Виктора Гюго. Но, как говорится, перо романиста оказалось выбито из пушкинских рук в самом начале этого пути. И несправедливость этого до сих пор невыносима.