Я понял, что дело пахнет керосином, еще в коридоре. Дверь в пятьдесят вторую квартиру была приоткрыта. Оттуда тянуло дешевым, но едким мужским парфюмом и какой-то нервозностью. Знаете, такая атмосфера, когда в воздухе висит напряжение, хоть топор вешай.
Я остановился, держа ключи в руке. В пятьдесят второй жила Катя. Девочка совсем молоденькая, восемнадцать ей исполнилось буквально месяц назад. Тихая, как мышка. Глаза вечно в пол, здоровается едва слышно.
Она детдомовская. Квартиру эту получила от государства. Жилье хорошее, однушка, но просторная, в нашем доме цены на такие метры кусаются. Я как юрист, пусть и по гражданским делам, сразу понимал: такая недвижимость для одинокой сироты — это как красная тряпка для быка. Или для шакалов.
Из-за приоткрытой двери донесся мужской голос. Бархатный такой, обволакивающий, но с нотками металла:
— Катенька, ну что ты дрожишь? Это же формальность. Просто подпись вот здесь, и завтра ты уже в своем доме. Свежий воздух, природа, речка рядом. Ты же мечтала о саде?
— Да, мечтала... — голос Кати дрожал. — Но Эдуард Валерьевич, почему так быстро? Мне воспитательница говорила, что нужно с юристом советоваться...
— Катя, милая! — перебил её мужик. — Какой юрист? Они же только деньги дерут. А я тебе как родной помогаю. У меня очередь на этот домик стоит, я его для тебя держу, всем отказываю. Если сейчас не подпишем, уйдет вариант. И останешься ты в этом душном городе.
Я тихонько прикрыл свою дверь, так и не зайдя внутрь, и подошел к Катиной. Сердце колотилось. "Как родной", значит. Плавали, знаем таких родственничков.
Я нажал на звонок, хотя дверь и так была не заперта, и сразу же толкнул створку.
— Добрый вечер! Катюша, ты дома? — проговорил я максимально громко и весело, шагая прямо в прихожую.
В комнате, за круглым столом, сидела Катя. Бледная, губы покукусаны, в руках ручка. Напротив неё нависал мужик. Лет сорок пять, костюм блестящий, явно дорогой, но сидит мешковато. На пальце печатка. Лицо красное, потное.
Увидев меня, он дернулся, будто его током ударило. Улыбка сползла с лица мгновенно, сменившись гримасой раздражения.
— Вы кто? — рявкнул он. — Мы заняты. Дверь закройте с той стороны.
Я проигнорировал его тон и прошел в комнату, по-хозяйски опираясь на дверной косяк.
— А я сосед. Андрей. За солью зашел. И смотрю — гости у нас. Кать, ты не представишь друга?
Катя посмотрела на меня с такой надеждой, что мне аж не по себе стало. Как тонущий на соломинку.
— Это... Это Эдуард Валерьевич, — пролепетала она. — Он риелтор. Он мне помогает обмен сделать.
— Обмен? — я сделал удивленное лицо. — На что меняемся? На дворец в Геленджике?
Риелтор встал. Он был выше меня на полголовы и явно тяжелее, но меня это мало волновало. В судах я и не таких крокодилов видел.
— Мужчина, идите, куда шли, — процедил он сквозь зубы, надвигаясь на меня. — У нас сделка. Частная собственность, между прочим. Я сейчас полицию вызову за незаконное проникновение.
— Отличная идея! — я просиял. — Вызывайте. Вместе подождем. А пока едут, я документы гляну. Всё-таки соседи, переживаю за девочку.
Я шагнул к столу. Риелтор попытался преградить мне путь рукой.
— Не трогать! — рыкнул он. — Это конфиденциальная информация!
— Эдуард Валерьевич, — мой голос стал жестким. — Я юрист. И если вы сейчас не дадите мне прочитать то, что вы подсовываете сироте, я позвоню не в полицию, а сразу в прокуратуру. У меня там однокурсник работает, как раз по вашему профилю. Мошенничество с недвижимостью социально незащищенных слоев населения. Знаете такую статью?
Он замер. Слово "прокуратура" на таких действует магически. Глаза забегали. Он явно оценивал риски. Решил, видимо, что проще показать "чистые" бумаги, чем связываться.
— Смотрите, — фыркнул он, отходя в сторону. — Там все честно. Квартира на дом. Равноценный обмен. Даже с доплатой с нашей стороны. Пятьдесят тысяч рублей на ремонт.
Я сел за стол. Катя смотрела на меня, не мигая. Ручка все еще дрожала в её руке.
Я взял договор. Бумага плотная, шрифт мелкий. Классика.
— Так, договор мены... — бормотал я, пробегая глазами по строчкам. — Квартира по адресу такому-то... Меняется на жилой дом... Ага...
На первый взгляд все выглядело прилично. Адрес дома, метраж вроде даже больше, чем у квартиры. Но меня смутило название населенного пункта. "Поселок Заречный, улица Лесная, дом 8".
— Заречный? — переспросил я. — Это который в ста километрах отсюда? Где лесопилку закрыли пять лет назад?
— Экологически чистый район! — быстро вставил риелтор. — Лес, грибы, ягоды.
Я продолжил читать. И тут мой взгляд зацепился за пункт 4.2. Он был напечатан таким мелким шрифтом, что без очков прочитать было сложно, но у меня зрение пока стопроцентное.
"Объект недвижимости, передаваемый Стороне-2 (Кате), является долей в праве общей долевой собственности в размере 1/2 доли жилого дома..."
— Стоп, — сказал я громко. — Катя, ты знаешь, что покупаешь только половину дома?
Катя округлила глаза.
— Нет... Эдуард Валерьевич сказал, что весь дом мой. Что там никого нет.
— Опечатка! — взвизгнул риелтор. — Секретарша ошиблась! Мы исправим!
— Опечатка? — я усмехнулся. — Хорошо. Читаем дальше. Пункт 7. "Сторона-2 ознакомлена с техническим состоянием объекта и претензий не имеет. Объект передается в состоянии 'как есть', без коммуникаций, требующий капитального ремонта".
Я поднял глаза на риелтора. На его лбу выступили крупные капли пота.
— Без коммуникаций? Катя, он тебе говорил, что там нет света и воды?
— Он сказал... там скважина... и генератор можно поставить... — Катя начала всхлипывать. — Андрей, он сказал, это коттедж!
Я перевернул страницу. Приложение к договору. Технический паспорт. Год постройки — 1953. Материал стен — дерево. Износ — 85%.
— Восемьдесят пять процентов износа, — я швырнул бумаги на стол. — Эдуард Валерьевич, вы в своем уме? Вы меняете квартиру в центре стоимостью пять миллионов на гнилой барак в глуши, который стоит от силы тысяч триста? Да это даже не барак, это дрова!
— Это рынок! — заорал риелтор, теряя самообладание. — Она согласилась! Она совершеннолетняя! Никто её не заставлял! Катя, подписывай, не слушай этого идиота, он тебе завидует! Упустишь дом!
Он схватил ручку и попытался всунуть её Кате в руку. Катя отшатнулась, вжимаясь в спинку стула.
— Не буду... — прошептала она. — Я не буду подписывать.
— Что значит не буду?! — лицо риелтора побагровело. — Я время на тебя тратил! Я бензин жег! Мы договаривались! Ты мне должна неустойку тогда! Пятьдесят тысяч!
Катя заплакала, закрыв лицо руками.
— Какую неустойку? — я встал, медленно расправляя плечи. — Где договор на оказание услуг? Покажите.
— Устная договоренность! — визжал он. — Ты, щенок, ты мне сделку срываешь! Да ты знаешь, чьи это деньги? Да тебя закопают!
— А вот угрожать не надо, — я достал телефон. — Диктофон пишет с момента, как я вошел. Очень полезная привычка.
Я взял договор со стола.
— Эй, положи! — риелтор дернулся ко мне.
Я спокойно, глядя ему прямо в глаза, разорвал бумаги пополам. Потом сложил и разорвал еще раз.
— Это собственность компании! — взвыл он.
— Это мукулатура, — отрезал я. — А теперь слушай меня внимательно, "Эдуард Валерьевич". У тебя есть ровно одна минута, чтобы исчезнуть. Если я увижу тебя в этом подъезде, или возле этого дома, или вообще в радиусе километра от Кати — я лично напишу заявление. И не только я. Я подниму все твои сделки. Я найду всех, кого ты обманул. Поверь, я очень дотошный юрист, когда злой.
Он стоял, тяжело дыша. Кулаки сжимались и разжимались. Он оценивал шансы. Понял, что силой тут не взять — шум поднимется, соседи сбегутся. А ему тишина нужна. Такие дела любят тишину.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая свою папку. — Ты очень пожалеешь, умник.
— Время пошло, — я демонстративно посмотрел на часы.
Он выплюнул какое-то ругательство, развернулся и вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью. Мы слышали, как он быстро, почти бегом, спускается по лестнице.
В квартире повисла тишина. Только Катя тихонько всхлипывала, размазывая слезы по щекам.
Я выдохнул. Адреналин начал отступать, и колени предательски задрожали.
— Ну всё, всё, — я подошел к ней, но трогать не стал, просто присел на корточки рядом. — Ушел он. Никто тебя не тронет.
— Андрей... — она подняла на меня заплаканные глаза. — Он правда хотел... в барак?
— Правда, Кать. Обычная схема. Они ищут таких как ты. У кого заступиться некому. Обещают золотые горы, а вывозят в глушь, где ни работы, ни жизни. А квартиру твою продали бы уже завтра.
— Я такая дура... — она снова заплакала. — Он такой вежливый был. Конфеты приносил. Говорил, что я ему дочь напоминаю.
— Не дура ты, — твердо сказал я. — Ты просто добрая и доверчивая. Это нормальные человеческие качества. Просто мир... он разный. И люди разные.
Я встал и пошел на кухню.
— У тебя чайник есть? Давай-ка чаю попьем. С сахаром. Тебе сейчас надо сладкого и горячего.
Катя кивнула, вытирая лицо рукавом кофты.
— Есть. И печенье есть.
Пока закипал чайник, я смотрел в окно. Во дворе было темно, фонарь мигал. Я видел, как черная тонированная машина резко сорвалась с места и умчалась прочь со двора.
Я знал, что это не конец. Мне придется объяснить Кате, как себя вести. Придется, возможно, даже сходить с ней в опеку или социальную службу, чтобы их предупредить. Придется приглядывать за ней, пока она не наберется ума-разума.
Но это всё будет завтра.
А сегодня мы сидели на кухне, пили дешевый чай из пакетиков и ели овсяное печенье. Катя рассказывала мне про училище, про то, как она хочет стать парикмахером. Она впервые за вечер улыбнулась.
— Спасибо тебе, — сказала она вдруг, глядя в кружку. — Если бы ты за солью не зашел...
Я улыбнулся.
— Да не нужна мне была соль, Кать. У меня её полная пачка.
— А зачем тогда?
— Затем, что соседи должны помогать друг другу. Запомни это. И если этот упырь или кто-то похожий еще раз появится — сразу звони мне. В любое время. Договорились?
— Договорились.
Я допил чай и встал.
— Закрывайся на все замки. И никому не открывай, пока в глазок не посмотришь.
Я вышел на лестничную площадку. В подъезде было тихо и привычно пахло старой краской и пылью. Запах дорогого одеколона выветрился, будто его и не было.
Я вернулся к себе, бросил ключи на тумбочку и только сейчас заметил, как сильно у меня сжаты кулаки. Разжал пальцы. Ладони были мокрые.
Спасение слабого — это не геройство. Это норма. Жаль только, что напоминать об этой норме иногда приходится вот так — с рваными бумагами и угрозами.
Но ничего. Квартиру мы отстояли. А значит, у Кати есть шанс на нормальную жизнь. И ради этого стоило потрепать себе нервы.