Шестилетняя Соня торопилась приготовиться — скоро должны были прийти люди, а у неё ещё оставались дела. Для рисунков она использовала обратную сторону старых квитанций, на тех клочках, где между строчками о стоимости захоронения и уборки могил ещё сохранились островки чистого, неисписанного пространства. Дешёвые, почти высохшие фломастеры оставляли лишь бледные, неровные линии, но девочка с упрямым усердием выводила солнышки с кривыми лучиками и зайчиков с неправдоподобно длинными ушами. Её дедушка, Пётр, зарабатывал на кладбище гроши, поэтому о дорогих красках или хорошей бумаге и речи быть не могло. Впрочем, Соне хватало и того, что было — каждый обрывок она старательно превращала в маленькое, самостоятельное произведение.
Мать девочки умерла, дав ей жизнь. Отец же, едва узнав о беременности, попросту растворился в пространстве: сначала перестал брать трубку, а вскоре и вовсе переехал в другой город, будто стёр и само воспоминание о них. Так Пётр остался один с новорождённой внучкой на руках. Когда Соне исполнилось три года, он попытался отдать её в детский сад, но уже после первой недели забрал обратно.
— Дед, а почему тётя Света сказала своему Косте, что со мной играть нельзя? — спросила тогда Соня.
Пётр не нашёл, что ответить на этот простой и страшный вопрос.
Другие дети дразнили Соню могильщицей, а их родители, встречая в магазине деда с внучкой, недовольно морщились. Люди в целом странно, с опаской относились к тем, кто работал среди могил, будто смерть была заразной и могла передаться через обычное рукопожатие. Пётр очень любил свою внучку, ласково называл её зайкой. Она отвечала ему безграничной привязанностью и всем сердцем желала его вылечить. Каждое утро дед выпивал своё лекарство из гранёного стакана, потом смешно крякал и закусывал солёным огурцом. После такого «лечения» от него долго исходил резкий, специфический запах, а к вечеру он обычно становился слезливым, обнимал Соню и что-то невнятно бормотал ей на ухо.
Девочка твёрдо решила, что дедушке необходима её помощь, и принялась мастерить особые, целительные амулеты. На обыкновенную булавку она прикрепляла бумажные квадратики со своими рисунками. Корявые надписи вроде «здоровья» или «счастья» соседствовали там с улыбающимися солнышками и пушистыми котиками.
— На, дедушка, это от болезни, — с полной серьёзностью говорила она, протягивая очередной оберег.
Пётр брал эти трогательные поделки, и что-то щемяще сжималось у него в груди. Он даже стал поменьше пить своего «лекарства», затягивая печальные песни только по вечерам. Соня же видела в этом явный признак того, что её чары работают.
На кладбище постоянно проходили похороны. Девочка наблюдала за множеством скорбных, погружённых в себя людей. Сначала робко, а потом всё увереннее она стала подходить к ним и предлагать свои амулеты. Кто-то брал бумажку с удивлённой, грустной улыбкой, кто-то раздражённо отмахивался, но Соня искренне верила, что приносит им облегчение.
— Не трогала бы ты народ, горе у них! — выговаривал ей иногда дед.
— А я и не трогаю, — отвечала Соня. — Это всё Мирон вредничает. Он плохой, ему не верь.
Мирон работал на кладбище разнорабочим. Девочка его побаивалась — высокий, худой, с вечно недовольным, злым лицом, он никогда не улыбался детям и смотрел на всех исподлобья.
В это утро Артём долго стоял перед зеркалом, надевая строгий чёрный костюм. Его лицо выражало не столько скорбь, сколько глубокое, почти торжественное удовлетворение человека, который наконец-то дождался своего часа. В комнату заглянула Эльвира, его любовница. Она тоже выглядела довольной, хотя и старалась придать своим чертам подобающее печальному событию выражение.
— Катафалк уже за твоей жёнушкой подъехал? — с плохо скрываемым любопытством поинтересовалась она, тут же сделав скорбное лицо.
— Почти что, — кивнул Артём, поправляя узел галстука, и в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. — Скоро всё будет окончательно позади.
Он приехал в большой город из глухой деревни десять лет назад. Брался за любую работу: был и грузчиком, и охранником в ночном клубе, и курьером. Потом судьба свела его с Маргаритой. Девушка была тихой, скромной и неприметной, но зато — единственной дочерью владельцев крупной строительной фирмы. Родители Маргариты с первого взгляда невзлюбили Артёма. Отец прямо говорил дочери, что видит в нём обычного охотника за приданым. Однако Маргарита, которой уже перевалило за тридцать, была упряма в своём выборе и считала, что имеет право на личное счастье. В итоге свадьба состоялась.
Артём рассчитывал, что тесть немедленно введёт его в семейный бизнес, но тот даже не пустил зятя на порог офиса.
— У нас всё давно налажено, зачем нам дилетант? — заявил он и продолжил единолично руководить фирмой.
В душе Артёма закипела обида. Он постоянно ворчал, что деньги в семье должны быть общими, что он тоже имеет право на достойную жизнь. Жена, покладистая и неконфликтная, давала ему деньги на всё, что он просил, но этого Артёму было мало. Он жаждал не подачек, а настоящей власти и положения, и постепенно начал срывать свою злость на Маргарите. Сначала это были лишь колкости и упрёки, потом в ход пошли кулаки. Синяки жена старательно прятала под одеждой, не жалуясь родителям, — она искренне считала, что сама во всём виновата, что является недостаточно хорошей женой.
При этом Артём открыто развлекался на стороне, меняя любовниц как перчатки, и только страх перед влиятельным тестем мешал ему уйти окончательно. С Эльвирой он познакомился на спортплощадке, где она работала фитнес-инструктором. Яркая, самоуверенная, она была полной противоположностью тихой Маргарите.
— Брось ты её, — постоянно уговаривала она Артёма. — Разведись, и мы заживём по-настоящему.
Но Артём прекрасно знал, что при разводе по брачному договору, который в своё время настоял подписать тесть, он не получит ровным счётом ничего. Совсем другое дело, если жена умрёт.
Полгода назад родители Маргариты трагически погибли в автокатастрофе. Их машина на высокой скорости не вписалась в поворот и вылетела в глубокий кювет. Экспертиза установила внезапный отказ тормозной системы, хотя автомобиль был почти новым. Маргарита была безутешна, она буквально не выходила из состояния прострации, ведь с родителями её связывали очень тёплые, близкие отношения. Артём всё это время искусно изображал поддержку и участие, а в душе ликовал. Наконец-то фирма, солидные счета и просторный дом переходили к жене, а значит, фактически — к нему. Он почувствовал себя полновластным хозяином. Унижениям конец, теперь никто не посмеет ему указывать. Уже через месяц он привёл в дом Эльвиру.
— Это моя давняя подруга детства, — объяснил он ничего не понимающей жене. — У неё сейчас тяжёлые времена, жить негде. Я не могу её бросить, она мне как сестра.
Маргарита, пребывавшая в глубокой депрессии, не стала возражать. Она перемещалась по дому как бесплотная тень, почти не ела, не спала. Врач выписал ей сильнодействующие антидепрессанты, но они не помогали. Эльвира же вела себя нагло и развязно. Она распоряжалась в доме как полноправная хозяйка, носила вещи Маргариты, пользовалась её косметикой. А по вечерам, когда жена под действием успокоительного уже засыпала, Эльвира и Артём строили планы на будущее, сидя на кухне.
— Скоро всё это будет по-настоящему нашим, — мечтательно говорила она. — Представляешь? Поедем в Европу, купим виллу где-нибудь на побережье.
Тётя Таня, родная сестра матери Маргариты, приезжала каждую неделю, пытаясь растормошить племянницу, вывести её куда-нибудь, но та словно не слышала и не видела её. В последние недели Маргарита перестала узнавать даже близких родственников. Как-то раз тётя Таня застала в гостиной Эльвиру, которая с удовольствием примеряла перед зеркалом дорогой браслет, принадлежавший покойной матери Маргариты.
— Вы что здесь делаете? — строго спросила Татьяна.
— Живу, — нагло бросила в ответ Эльвира. — Хозяин дома мне разрешил.
Таня попыталась поговорить с Артёмом, но тот лишь отмахнулся от неё.
— Она помогает мне ухаживать за Маргаритой, с ней совсем тяжело стало. Наверное, нужны даже более сильные препараты, — заявил он тётке с деланным беспокойством.
Вскоре Артём нанял частного медработника, который регулярно делал Маргарите какие-то уколы и ставил капельницы. Однако состояние женщины только ухудшалось, и в одно утро её сердце остановилось навсегда. Артём стал единственным наследником всего состояния. Теперь его беспокоили лишь два обстоятельства: пристальные, полные недоверия взгляды тёти Тани и повышенный интерес следователя Михаила Викторовича Фёдорова, который вёл дело о гибели родителей Маргариты и теперь, похоже, заинтересовался и обстоятельствами её кончины. Видимо, тётка успела нажаловаться.
На кладбище Артём старательно изображал безутешную скорбь, а Эльвира жеманилась рядом, делая вид, что поддерживает «друга» в трудную минуту. Немногочисленные знакомые и коллеги, пришедшие проститься, стыдливо отводили глаза от этой пары, поражаясь их беспринципной наглости. Следователь Фёдоров стоял в стороне и с холодной, насмешливой внимательностью наблюдал за этим циничным спектаклем.
Именно в этот момент к похоронной процессии подошла маленькая девочка лет шести. Она достала из кармана своего поношенного платьица булавку с болтающимся на ней бумажным амулетом, на котором было нарисовано корявое солнышко.
— Дядя, возьмите, пожалуйста, — сказала она, обращаясь к Артёму. — От этого легче становится.
Тот раздражённо, почти не глядя, отмахнулся от неё.
— Отстань, малявка, не до тебя.
Но девочка, будто не расслышав или не приняв его тона, сделала шаг вперёд. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным, взгляд — твёрдым. Что-то в этом человеке, в его фальшивой, натянутой позе, задело её память.
— Возьмите, пожалуйста, — настаивала она. — Вы же тут были... и вам было грустно. Он поможет.
Артём заметно побледнел.
— Что за чушь ты несёшь? Я тебя в жизни первый раз вижу! — его голос дрогнул от внезапно нахлынувшей злости.
— Нет, — упрямо покачала головой Соня. — Я вас помню, много раз видела.
— Уйди отсюда, сейчас же! — почти закричал он, и Эльвира поспешно увела девочку в сторону.
Фёдоров, заметивший эту странную сцену, сразу же насторожился и подошёл к Соне.
— Привет. Как тебя зовут? — спросил он мягко.
— Соня. А дедушка меня зайкой зовёт, — отозвалась девочка.
— Скажи-ка мне, Соня, ты правда раньше видела этого дядю? — продолжил следователь.
Она кивнула.
— Видела. Первый раз он приходил к противному дяде Мирону. Они там у сарайчика разговаривали. И этот дядя ещё пнул нашу собачку, которая около сторожки живёт. Я его поэтому и запомнила. Животных обижать нельзя.
Девочка помолчала, собираясь с мыслями.
— А потом были похороны. Дедушка сказал, что родителей той тёти хоронят.
Соня показала в сторону гроба с Маргаритой.
— Этот дядя тоже был, но он не плакал. А вот тётя очень сильно плакала, я её тоже видела. Потом он к Мирону ещё три раза приходил. Они шептались о чём-то, и дядя что-то Мирону в руки передавал.
Фёдоров задумался, а затем решительно направился наводить справки о Мироне. Выяснилось, что того два года назад уволили из городской больницы за систематическое хищение медикаментов. Он воровал дорогие лекарства и перепродавал их. Подняв личное дело, следователь обнаружил крайне интересный факт: Мирон был родом из того же глухого посёлка, что и сам Артём. Фёдоров немедленно отправился на разговор с тётей Таней. Та встретила его с затаённой надеждой.
— Я всегда чувствовала, что с этим Артёмом что-то нечисто, что он просто использовал мою племянницу, но доказать ничего не могла. Рассказывайте, что вам нужно.
— Незадолго до того, как Маргарите стало совсем плохо, я приехала к ней и увидела в доме незнакомого мужчину, высокого и худого. Он выходил из её спальни с каким-то медицинским чемоданчиком, — вспоминала Татьяна. — Артём тогда сказал, что это медбрат, но мне это показалось странным. Обычно медики приходят по расписанию, а этот появлялся когда попало, иногда даже поздно вечером.
Она подробно описала незнакомца. Фёдоров достал фотографию Мирона.
— Это он? — спросил следователь.
— Да, это точно он! — воскликнула тётя Таня. — Я его запомнила. У него такой тяжёлый, злой взгляд.
Вооружившись этими показаниями, Фёдоров вызвал Мирона на официальный допрос. Тот сначала всё яростно отрицал, но когда следователь положил на стол показания Сони и тёти Тани, а также пригрозил ему весьма серьёзным сроком, дрогнул и начал давать признательные показания.
— Артёмка меня попросил, — мрачно прошептал он. — Сказал, что жена его совсем загонялась, нервная стала. Надо, мол, ей успокоительное поколоть, чтобы спала получше. Ну, я и колол…
Однако, как выяснилось, в шприцах было не просто успокоительное, а специально подобранная смесь веществ, постепенно угнетавших сердечную деятельность, чтобы смерть выглядела максимально естественно.
— Он говорил, что у неё и так глубокая депрессия, и никто ничего не заподозрит. Заплатил он за это хорошо… — добавил Мирон.
— Так, — сухо произнёс Фёдоров. — А что насчёт гибели родителей жены?
Мирон опустил голову ещё ниже.
— Я раньше, в молодости, механиком был… Артёмка попросил помочь. Говорил, что тесть его унижает, что они всем мешают, его счастью. Обещал потом отстегнуть приличные деньги, когда всё достанется.
— И вы согласились? — уточнил следователь.
— Деньги-то были очень нужны, — оправдывался Мирон. — На кладбище копейки платят, на них не проживёшь. Думал, помогу разок, и всё. Но потом он снова пришёл… Уже с просьбой насчёт жены. А я отказаться уже не мог — Артём меня шантажировать начал, грозился в милицию сдать за первый случай.
Фёдоров почувствовал, как у него похолодело внутри. Значит, это была не череда трагических случайностей, а хладнокровное, расчётливое тройное убийство. Артёма задержали прямо на поминках. Он отчаянно сопротивлялся, кричал, что его подставляют, что это клевета, но против собственноручных показаний Мирона, свидетельских показаний и вещественных доказательств ему было нечего противопоставить. Эльвира же исчезла в тот же день, просто собрала вещи и сбежала. Фёдоров немедленно объявил её в федеральный розыск как соучастницу — она ведь жила в доме и не могла не знать, в каком состоянии находится Маргарита и что с ней творят. Через неделю любовницу нашли в соседнем городе, где она пыталась снять квартиру. На допросе Эльвира пыталась выкрутиться, строя из себя ничего не подозревающую дурочку.
— Я ничего такого не знала! Артём говорил, что жена тяжело болеет, что ей нужен постоянный уход, а я просто пыталась ему помочь по хозяйству!
Однако следователь предъявил ей записи с камер наблюдения с соседних участков, где было отчётливо видно, как Эльвира и Артём страстно целуются на веранде, пока Маргарита лежала прикованная к постели. А ещё — восстановленную экспертами переписку в их телефонах. «Когда уже эта полоумная баба освободит нам, наконец, дорогу к нормальной жизни?» — писала Эльвира. «Скоро, родная, потерпи ещё совсем чуть-чуть», — отвечал Артём.
Тётя Таня плакала, но теперь это были слёзы не только горя, но и огромного облегчения. Она всегда чувствовала, что с Артёмом что-то не так, но не могла этого доказать. Теперь же справедливость восторжествовала. Став наследницей всего имущества племянницы, она первым делом решила помочь деду Петру. Татьяна предложила ему переехать в большой дом и помогать ей по хозяйству. Работа здесь была полегче, а платить она могла значительно больше. И главное — теперь старому человеку не нужно было целыми днями находиться среди могил. Пётр, почувствовав новую ответственность и заботу, почти бросил пить, а Соня наконец-то пошла в обычную школу. Там её приняли хорошо, никто и не знал о прошлом, связанном с кладбищем. Девочка постепенно забыла про амулеты на обрывках похоронных квитанций. Вместо этого дедушка и тётя Таня покупали ей разноцветные бусинки, ленточки и мотки ярких ниток. Соня с увлечением училась плести замысловатые фенечки и с радостью дарила их своим новым друзьям-одноклассникам.