— Света, ты правда забрала кастрюлю? Ты что, вырвала еду у матери из рук? — голос Олега в трубке звенел так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха. Я стояла в пробке на Ленинградке, за окном моросил противный мелкий дождь, а на пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем безопасности, стояла та самая трехлитровая кастрюля с куриным бульоном.
— Я не вырывала, — устало сказала я, включая поворотник. — Валентина Петровна сказала, что ее тошнит от одного вида жирного. Что она умирает, и ей не до еды. Зачем продуктам пропадать? Это домашняя курица, я ее на рынке за восемьсот рублей брала.
— Она старый больной человек! — почти кричал муж. — Ты должна была оставить бульон, налить в чашку, уговорить! А ты… Ты просто развернулась и ушла. Мама плачет, говорит, что невестка ее голодом морить решила.
Я сбросила вызов. Слушать это по десятому кругу сил не было.
История тянулась уже полгода. С тех пор как свекровь, Валентина Петровна, «сдала». Началось всё с жалоб на головокружение и скачки давления. Врачи в поликлинике разводили руками: возрастные изменения, пейте таблетки, гуляйте на свежем воздухе. Но свекровь решила иначе. Она легла.
Теперь наш график выглядел так: Олег каждое утро заезжал к ней перед работой завести продукты и лекарства, а я через день по вечерам мчалась через весь город с кастрюлями, чтобы покормить «слабую маму» свежим и горячим.
Проблема была в том, что маме всё было не так. Суп — пересолен. Котлеты — жесткие. Пюре — водянистое. Она лежала на диване, обложенная подушками, закатывала глаза и слабым голосом просила «просто водички», потому что кусок в горло не лезет. Я чувствовала себя монстром, который пихает еду в умирающего лебедя.
Но стоило мне уйти, как начинались звонки Олегу: «Света опять приготовила какую-то гадость, хотела меня отравить, наверное».
В этот раз я не выдержала. Я простояла у плиты два часа после смены в магазине, варила этот прозрачный, золотистый бульон, снимала пенку, резала зелень. Приехала, а мне с порога: «Фу, убери, воняет салом, меня сейчас вырвет».
Ну я и убрала. Молча закрыла крышку, оделась и ушла.
Дома Олег встретил меня в коридоре. Вид у него был воинственный.
— Ты переходишь границы, Света.
— Я? — я разулась и потащила кастрюлю на кухню. — Олег, я устала. Я работаю по двенадцать часов, потом готовлю, потом еду к твоей маме, чтобы услышать, что у меня руки не из того места растут.
— Ей семьдесят лет! У неё сосуды!
— У меня тоже сосуды, Олег. И ипотека. И спина отваливается.
Муж пошел за мной, продолжая лекцию о сыновнем долге и женском милосердии. Я достала половник, налила себе супа, отломила кусок хлеба. Ела молча, глядя в одну точку. Бульон был идеальный. Наваристый, ароматный.
— Ты меня вообще слышишь? — Олег сел за стол. — Мама сейчас звонила. Плачет. Говорит, встать не может, голова кружится, а в холодильнике пусто.
«Пусто» — это три вида сыра, йогурты, запеченная буженина (которую я привезла во вторник) и фрукты.
— Олег, давай наймем сиделку, — предложила я. — Раз всё так плохо.
— Ты же знаешь, она чужих людей в доме не потерпит. Она стесняется. И денег у нас лишних нет, мы кредит за машину еще не закрыли.
В этот момент у Олега пискнул телефон. Пришло уведомление.
— О, датчик движения сработал, — он напрягся. — Кто там может быть? Может, врач пришел? Или соседка?
Три месяца назад Олег установил у мамы над входной дверью камеру. «Видеонаблюдение за периметром», как он гордо выразился. Камера смотрела на лестничную площадку и захватывала кусок коридора, когда дверь открывалась. Мы договаривались, что это для безопасности — вдруг мама забудет закрыть дверь или ей станет плохо прямо у порога. Или мошенники какие придут.
Олег открыл приложение. Я продолжала есть суп, не проявляя интереса.
— Странно, — пробурчал он. — Никого нет. Наверное, глюк. Или кошка пробежала.
— Покажи, — машинально сказала я.
Он протянул мне смартфон. На экране была картинка в реальном времени: пустая лестничная клетка, серый коврик у двери Валентины Петровны. Тишина.
Я нажала на «Просмотр событий». Список записей за сегодня был длинный. Вот утром вышел из квартиры Олег. Вот днем приходила почтальонша. Вот в 18:30 ухожу я с кастрюлей в пакете.
А вот запись в 19:15. Через сорок минут после моего ухода.
— Смотри, — я ткнула пальцем в экран.
На видео с камеры дверь квартиры Валентины Петровны широко распахнулась. На пороге стоял курьер в желтой куртке с огромным терморюкзаком.
— Доставка, — удивился Олег. — Мама ничего не заказывала, она даже приложением пользоваться не умеет.
Но самое интересное было не в курьере.
На видео с камеры к двери подошла «умирающая» Валентина Петровна. Без палочки, на которую она опиралась при нас. Без шали, в которую куталась, жалуясь на озноб. Она была в своем нарядном домашнем костюме.
Курьер протянул ей две большие коробки пиццы и пакет с чем-то тяжелым, судя по тому, как натянулись ручки. Наверное, напитки.
Свекровь ловко, одной рукой подхватила коробки, другой взяла пакет.
— Спасибо, милок, — звук на камере был так себе, но слова разобрать можно было. — Сдачу себе оставь.
Она не шаталась. Она не держалась за стену. Она бодро ногой придержала дверь, чтобы та не захлопнулась, пока она ставила пакет на полку для обуви.
Олег молчал.
Я пролистала еще немного вперед. 19:20. Дверь снова открывается. Валентина Петровна вышла на площадку с мусорным ведром. Тем самым, которое «Олежек, вынеси, я не дойду до мусоропровода, ноги ватные».
Она дошла до мусоропровода в конце коридора бодрым шагом, вернулась, напевая что-то под нос, и — вот это был номер! — увидела на коврике соседскую газету. Нагнулась, не сгибая коленей, подняла газету, развернула её и начала читать прямо там, в коридоре, пританцовывая ногой.
Видимо, пицца уже грела душу, а отсутствие невестки поднимало настроение.
— Ну, — сказала я тихо. — Давление, говоришь? Головокружение?
Олег забрал у меня телефон. Он пересматривал момент с мусорным ведром. Потом момент с пиццей. Потом снова с ведром. Лицо у него стало каким-то детским, растерянным.
— Может, ей полегчало? — неуверенно предположил он. — Таблетки подействовали?
— Олег, — я встала и поставила грязную тарелку в раковину. — Человек, который час назад «умирал» от запаха куриного бульона, заказывает пиццу пепперони. И таскает тяжести. Она просто издевается над нами. Точнее, надо мной. А тобой манипулирует.
Муж сидел, уткнувшись в экран. На видео с камеры Валентина Петровна как раз закрывала дверь — энергично, резко. Никакой дрожи в руках.
— Я не понимаю, — проговорил он. — Зачем? Я же сын. Я же переживаю. Я с работы отпрашиваюсь.
— Потому что ей скучно, — ответила я, опираясь поясницей на столешницу. — Ей нужно внимание. И власть. Ей нравится, когда мы прыгаем вокруг. Когда я стою виноватая с кастрюлей, а ты ругаешь меня за черствость. Это театр одного актера, Олег. И мы в нем массовка. Бесплатная.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник.
Олег отложил телефон экраном вниз. Потер лицо руками.
— Пицца у неё, — глухо сказал он.
— Пицца, — подтвердила я. — С салями, наверное. Жирная, вредная. Как раз для больных сосудов.
Он посмотрел на кастрюлю с бульоном, которая всё еще стояла на столе. Поднял крышку. Запах разнесся по кухне — укроп, лаврушка.
— Налей мне тоже, а? — попросил муж. Голос у него сел.
Я молча достала вторую тарелку.
Мы ели, не разговаривая. Олег то и дело косился на свой телефон, но больше его не трогал. Когда он доел, то сам помыл за собой посуду — редкое явление в будний день.
— Я ей позвоню сейчас? — спросил он, не глядя на меня.
— Звони. Только не говори, что мы видели. Просто спроси, как самочувствие.
Он включил громкую связь.
— Алло, мам? Как ты?
— Ой, сынок… — голос в трубке мгновенно стал надтреснутым, слабым, умирающим. — Плохо, Олежек. Лежу вот. Голова кругом идет, стены шатаются. Даже встать воды попить не могу.
— Да ты что? — голос Олега стал жестким. — Совсем не вставала?
— Совсем, сыночек. Лежу пластом. Света твоя меня до слез довела, давление скакнуло… Голодная лежу, сил нет даже хлеба отрезать.
Я увидела, как у мужа заходили желваки на скулах. Он сжал телефон так, что побелели пальцы.
— Мам, а ты пиццу не заказывала случайно?
— Какую пиццу? — пауза была слишком короткой, но ощутимой. — Ты что смеешься? Какая пицца, меня от воды тошнит!
— Понятно. Ну, лежи тогда. Отдыхай. Мы завтра не приедем.
— Как не приедете?! — в голосе «больной» вдруг прорезались визгливые, вполне здоровые нотки. — А продукты? А лекарства?! Я же умру тут одна!
— Не умрешь, — отрезал Олег. — Судя по камерам, у тебя отличный аппетит и прекрасная координация движений. Мусор ты выносишь бодрее, чем я.
В трубке повисла гробовая тишина. Слышно было только тяжелое сопение Валентины Петровны. Про камеру она, видимо, совсем забыла. Она думала, что Олег смотрит в неё только когда срабатывает сигнализация или когда она сама просит. А про архив записей не подумала.
— Это… это вы всё выдумали! — выкрикнула она, но уже без всякой «слабости». — Шпионите за матерью! Бессовестные! Я для вас… а вы…
— Спокойной ночи, мама, — сказал Олег и нажал отбой.
Он сидел на табуретке, ссутулившись. Мне стало его даже немного жаль. Разочаровываться в людях больно, а в родителях — больно вдвойне.
— Прости, — сказал он, глядя в пол. — За бульон. И за то, что накричал.
— Проехали, — я подошла и положила руку ему на плечо. — Но давай договоримся: больше никаких гонок с кастрюлями по вечерам. Хочет есть — пусть готовит. Или заказывает пиццу. Деньги у неё, судя по всему, есть.
На следующий день я впервые за полгода после работы поехала не к свекрови, а в парк. Просто погулять полчаса перед домом. Купила себе кофе, села на лавочку и смотрела, как утки плавают в пруду. Телефон тренькнул — сообщение от Олега: «Мама звонила пять раз. Не беру. Заказал ей доставку продуктов из супермаркета на неделю. Картошку, морковь, курицу. Пусть варит сама. Приеду поздно, люблю тебя».
Я вытянула ноги и сделала глоток горячего кофе. Впервые за долгое время у меня ничего не болело, нигде не давило, и совесть была кристально чиста. Как оказалось, для выздоровления иногда нужно просто перестать лечить здоровых.