Вера Ильинична вся извелась. С утра еще держалась, уговаривала себя не накручивать, а к вечеру уже места себе не находила. Кристина накануне сказала, что идет к Светке на день рождения, обещала вернуться не поздно, максимум к полуночи. Вера даже специально не стала названивать каждые полчаса, как раньше, взрослая ведь девка, двадцать два года, смешно уже дергать. Но когда часы на стене сначала пробили двенадцать, потом час, потом два, спокойствие закончилось.
Телефон дочери был включен, но трубку она не брала. Вера несколько раз набирала номер, потом злилась сама на себя, бросала телефон на диван, садилась рядом и смотрела в темноту. Мысли лезли одна за другой, и ни одна не была хорошей. В голове всплывали истории соседок, подруг по работе, у кого дочку обманули, у кого бросили беременную, у кого увезли неизвестно куда. Вера одергивала себя, понимала, что это глупости, но тревога только усиливалась.
Под утро Кристина так и не пришла. Вера почти не спала, то дремала по полчаса, то вскакивала от каждого шороха на лестничной клетке. Когда рассвело, она поставила чайник, но так и не выпила ни чашки. Аппетита не было. В груди сидел ком, будто что-то должно случиться, и от этого было особенно не по себе.
Кристина вернулась только на следующий день к вечеру. Открыла дверь тихо, будто надеялась проскользнуть незаметно, но Вера уже стояла в коридоре. Дочь выглядела уставшей, но не виноватой. Скинула куртку, разулась, мельком глянула на мать и сразу направилась в свою комнату.
— Кристина, — окликнула Вера, стараясь говорить ровно.
— Потом, мам, — отмахнулась та и закрыла за собой дверь.
Вот это и задело сильнее всего. Раньше такого не было. Раньше Кристина приходила, сразу начинала рассказывать: кто был, что делали, кто что сказал, кто на кого обиделся. А тут… будто стену между ними поставила. Вера прошла на кухню, машинально взялась за посуду, но руки дрожали. Она поставила тарелку на край стола, та чуть не соскользнула, и Вера резко ее подхватила.
— Ну что ж ты делаешь, — пробормотала она сама себе.
Минут через десять она не выдержала. Подошла к двери дочери, постучала.
— Дочур, ты бы хоть рассказала, как день рождения прошел. И где ты ночь провела.
Кристина вышла не сразу. Открыла дверь, прислонилась к косяку, скрестила руки на груди. По лицу было видно: разговор ей неприятен.
— Обыкновенно прошел. Посидели, поговорили. А ночевала я у Светки, — сказала она и тут же добавила с вызовом: — Или я уже не имею права побыть с подругой?
— Прости, — Вера старалась не повышать голос, — но я не глупая. По глазам вижу, что в твоей жизни произошли перемены. Ты сама не своя стала. Кто он?
Кристина отвела взгляд, провела рукой по волосам. Молчание затянулось, и Вера поняла: угадала.
— Мам, ну зачем ты так сразу… — вздохнула дочь. — Да, я познакомилась с Геной.
Сердце Веры неприятно екнуло.
— С каким еще Геной?
— С Геннадием. Он приезжий, живет на съемной квартире, — быстро сказала Кристина, будто заранее подготовилась к вопросам.
— Приезжий, значит… — протянула Вера и сразу почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — И чем он занимается?
— Работает менеджером в «Магните». Нормальная работа, между прочим, — Кристина нахмурилась. — Он симпатичный, добрый, заботливый.
— А родители у него кто? — Вера сама не заметила, как перешла на допрос.
— Обыкновенные люди. Папа водителем трамвая работает, мама медсестра, — ответила Кристина и пожала плечами. — Мам, хватит. В этом нет ничего плохого.
Вроде бы придраться и правда было не к чему. Не бездельник, не пьянь, не какой-нибудь мутный тип без работы. Но Вера не могла успокоиться. Ее тревожило все сразу: и то, что он приезжий, и съемная квартира, и то, что появился в жизни дочери так внезапно. Она слишком хорошо знала, как легко молодым девчонкам вскружить голову.
— Ты пойми, я не против твоего счастья, — начала она, но Кристина перебила:
— Мам, я устала. Давай не сейчас.
И снова закрылась в комнате.
Вера осталась одна. Она прошлась по квартире, заглянула в ванную, потом снова вернулась на кухню. Тишина давила. Ей вспомнилась собственная молодость, как она сама когда-то влюбилась без оглядки, как не слушала мать, как потом расплачивалась за эту слепоту. Тогда ей тоже казалось, что она все понимает лучше всех.
«Замуж надо выходить пусть не по расчету, — думала Вера, — но с трезвой головой». Она всегда так говорила и считала это правильным. Любовь любовью, а жизнь потом никто за тебя не проживет.
Вечером Кристина так и не вышла из комнаты. Ужинала там, за компьютером, что-то печатала, улыбалась экрану. Вера заметила это мельком и почувствовала, как внутри все сжимается. Значит, пишет ему. Значит, он уже стал важнее матери.
Ночью Вера снова долго не могла уснуть. Прислушивалась к звукам в квартире, ловила себя на том, что злится на собственные мысли. Она понимала, что дочь взрослая, что нельзя держать ее при себе вечно. Но и отпустить просто так, не разобравшись, тоже не могла.
Утром за завтраком они почти не разговаривали. Кристина быстро выпила кофе, схватила сумку и ушла, бросив на ходу:
— Я после работы задержусь.
Проводив дочь, Вера вернулась на кухню и первым делом достала мясо из морозилки. Положила на тарелку, оставила на столе, но так и не принялась готовить. Походила из угла в угол, открыла холодильник, закрыла, снова подошла к окну. Мысли метались, как воробьи. С одной стороны, Вера Ильинична твердила себе, что нельзя лезть в жизнь взрослой дочери. С другой, какое тут «нельзя», если материнское сердце не на месте.
Она села за стол, сложила руки и уставилась в узор на клеенке. Перед глазами стояло лицо Кристины. Когда это она стала так закрываться? Вроде еще вчера делилась всем подряд, а сегодня начались тайны, ночевки, какой-то Гена.
«Может, и правда рано я паникую», — подумала Вера. Молодость, первая влюбленность, все через это проходят. Сегодня есть, завтра нет. Переболит. И все же мысль о том, что рядом с дочерью появился мужчина, о котором она ничего не знает, не давала покоя.
К вечеру она все-таки взялась за готовку, но делала это машинально. Мясо подгорело, пришлось срезать темные края. Она разозлилась, швырнула нож в раковину и тут же испугалась собственного всплеска. Такого с ней давно не было.
После ужина Вера решила лечь пораньше, но сон не шел. В голове вдруг возник адрес, Удмуртская. Она вспомнила, как Кристина несколько раз обмолвилась, что работает неподалеку, и что они иногда с Геной там встречаются. Мысль была неприятная, почти постыдная, но чем больше Вера пыталась ее отогнать, тем отчетливее понимала: она пойдет. Просто посмотрит. Ничего в этом нет такого.
На следующий день после работы Вера, сама не понимая, как дошла до остановки, села не в тот автобус, которым обычно ехала домой. Сердце колотилось, ладони вспотели. Она убеждала себя, что это глупость, что она ведет себя как шпионка, но ноги уже несли ее вперед.
На Удмуртской было шумно, людно. Кафе, магазины, вывески, молодежь. Вера остановилась чуть поодаль от небольшого кафе с большими окнами. Она сразу увидела Кристину. Та стояла у входа, переминалась с ноги на ногу, поглядывала на телефон и время от времени оглядывалась по сторонам. Вера спряталась за припаркованной машиной, чувствуя себя неловко и одновременно напряженно, будто сейчас должно случиться что-то важное.
Через несколько минут к Кристине подошел мужчина. Вера сразу поняла: он, Гена. Он был среднего роста, в темной куртке, джинсах, ничего особенного. Подошел уверенно, что-то сказал, и Кристина улыбнулась так, как давно уже не улыбалась дома. Он наклонился и поцеловал ее быстро, привычно. Вера отвернулась, словно увидела что-то слишком личное.
Они вошли в кафе, а Вера еще долго стояла на месте, пытаясь привести мысли в порядок. Вот он, значит. Никакой не красавец, одет просто, без лоска. Не тот образ, который она рисовала себе, думая о будущем зяте. Почему-то стало обидно за дочь. Хотелось большего, лучшего.
Она прошлась вдоль улицы, заглядывая в витрины, но мысли были далеко. «Менеджер в «Магните»…» — повторяла она про себя. Звучало солидно, но Вера слишком хорошо знала, что за такими словами часто скрывается обычная беготня за копейки. Она видела таких мужчин: ухаживают красиво, водят по кафе, а потом выясняется, что за душой ни гроша.
Домой Вера вернулась поздно. Кристина уже была там, сидела на кухне, листала что-то в телефоне.
— Ты где была? — спросила дочь, подняв глаза.
— Задержалась, — коротко ответила Вера и тут же добавила, стараясь говорить мягче: — Ты бы хоть не скрывала от меня ничего. Кто, как ни мать, тебя поддержит?
Кристина улыбнулась почти снисходительно.
— Мам, все нормально. Правда.
Вера кивнула, но внутри ничего нормального не чувствовала.
Прошло несколько дней. Кристина стала чаще задерживаться, иногда возвращалась поздно вечером, иногда уходила с утра пораньше, наспех выпив кофе. Вера замечала мелочи: как дочь стала тщательнее выбирать одежду, как дольше крутится перед зеркалом, как улыбается, читая сообщения. Все это резало глаз, хотя Вера понимала: это естественно.
Однажды Кристина пришла домой необычно рано. Лицо у нее было бледное, глаза покрасневшие. Она молча прошла в комнату, села на кровать, не снимая куртки. Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Кристин, что случилось? — осторожно спросила она.
— Гена уехал, — глухо ответила дочь. — У него бабушка умерла.
Вера замерла. Что-то в этом показалось ей странным, но она промолчала.
— Надолго? — спросила она после паузы.
— Не знаю, — Кристина пожала плечами. — Он сказал, что позвонит.
С того вечера Кристина не выпускала телефон из рук. Проверяла его каждые пять минут, вздрагивала от каждого звука. Вера наблюдала за этим молча. Она видела, как дочь изводит себя ожиданием, и это злило и пугало одновременно. Телефон молчал.
Вера ловила себя на том, что все чаще думает о Геннадии. Где он на самом деле? Почему не звонит? Почему не поддерживает девушку, которая за него переживает? Внутри зрело неприятное подозрение. И чем больше времени проходило, тем сильнее Вера чувствовала: она обязана узнать правду. Даже если эта правда окажется некрасивой.
Однажды утром, собравшись с духом, она вышла из дома раньше обычного и направилась не на работу, а к супермаркету, где работал тот самый «менеджер».
В супермаркет Вера Ильинична зашла с таким видом, будто пришла сюда по самому обычному делу, за хлебом или молоком. На самом деле внутри у неё всё было напряжено, как струна. Она заранее решила: ни с кем из продавцов разговоров не заводить, не выспрашивать напрямую. Посмотрит, прислушается, а дальше… как пойдёт.
В торговом зале пахло свежей выпечкой и моющими средствами. Люди ходили между рядами с тележками, кто-то ругался по телефону, кто-то выбирал овощи. Обычная суета, которая обычно успокаивала, но сегодня Вера почти ничего не замечала. Она медленно прошла вдоль прилавков, делая вид, что изучает цены, и украдкой оглядывалась по сторонам. Геннадия нигде не было видно.
Она подошла к кассам, постояла, будто раздумывая, в какую очередь встать, потом свернула в сторону служебных помещений. Там, возле двери в подсобку, стояла уборщица, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и ведром на колёсиках. Она лениво водила шваброй по полу, явно не торопясь.
Вера остановилась неподалёку, подождала, пока рядом не окажется других покупателей, и как бы между прочим сказала:
— Скажите, у вас тут менеджер был… Геннадий. Что-то я его давно не вижу.
Уборщица подняла голову, окинула Веру быстрым взглядом.
— А, Генка-то? — протянула она. — Так он теперь уже не менеджер.
У Веры внутри всё оборвалось, но она постаралась не подать виду.
— Как это не менеджер? — спросила она, делая удивлённое лицо.
— А вот так, — хмыкнула женщина. — Ухажёр он теперь нашей управляющей. Та его с собой и увезла.
— Куда увезла? — Вера почувствовала, как холодеют пальцы.
— В Сочи, — спокойно ответила уборщица, будто речь шла о соседней улице. — На отдых. Говорят, неделю назад укатили или больше. Кто их знает.
Вера молчала, пытаясь переварить услышанное. Слова не сразу сложились в понятную картину.
— Подождите… — наконец сказала она. — Я слышала, что у него бабушка умерла. Он вроде как уехал по семейным обстоятельствам.
Уборщица усмехнулась, отжала тряпку и снова принялась мыть пол.
— Простите, мне об этом не докладывали, — сказала она равнодушно. — Что слышу от девчонок, то и говорю. А девчонки у нас язык за зубами не держат. Все твердят одно: хорошо мужик пристроился.
Эта фраза ударила особенно больно. «Хорошо пристроился». Вера поблагодарила женщину, хотя та уже отвернулась, и медленно пошла к выходу. В голове шумело. Значит, Сочи с управляющей, никакой бабушки нет и не было.
Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и остановилась, не зная, куда идти дальше. Казалось, ноги стали ватными. Всё, чего она так боялась, подтверждалось. И вроде бы радоваться надо: материнское чутьё не подвело, опасения были не напрасны. Но радости не было. Была злость, обида и тревога за дочь.
По дороге домой Вера несколько раз доставала телефон, хотела позвонить Кристине, всё рассказать сразу, но каждый раз убирала его обратно. Как сказать? С чего начать? «Твой Гена оказался прохиндеем»? «Он уехал в Сочи с какой-то женщиной»? Она представляла, как Кристина посмотрит на неё, не поверит или обидится, еще хуже, обвинит во вмешательстве.
Дома Вера ходила из комнаты в комнату, не находя себе места. Кристина должна была вернуться с работы только вечером, и это время тянулось мучительно долго. Вера то садилась, то вставала, то начинала что-то убирать, но тут же бросала. Мысли крутились вокруг одного и того же: сказать или молчать.
Вечером Кристина пришла усталая, села на кухне, уткнулась в телефон. Вера заметила, как она хмурится, как несколько раз перечитывает одно и то же.
— Он не пишет? — не выдержала Вера.
Кристина вздрогнула.
— Нет, — коротко ответила она. — Наверное, занят.
Вера сжала губы. Ей хотелось выложить всё прямо сейчас, но она удержалась. Слишком свежа была информации, много эмоций. Она решила подождать, выбрать момент.
Дни шли, а Геннадий так и не появлялся. Кристина стала раздражительной, плохо спала, почти не ела. Иногда она пыталась шутить, делала вид, что всё в порядке, но Вера видела: дочь изводит себя. И это было тяжелее всего.
Прошла неделя. Вера уже почти решилась на разговор, как однажды вечером Кристина вошла в квартиру сияющая.
— Мам, — сказала она с порога, — Гена вернулся.
— Вернулся? — Вера подняла брови.
— Да. Он завтра придёт к нам. Хочет с тобой познакомиться.
Эти слова прозвучали как вызов. Вера почувствовала, как внутри всё напряглось.
— Ну веди, — холодно сказала она. — Посмотрю в глаза этому… мужчине.
— Мам! — возмутилась Кристина. — Ты человека не знаешь, а уже так о нём говоришь.
Геннадий пришёл в назначенный день без опозданий. Вера Ильинична заметила это сразу, ещё до звонка в дверь, внутренне отметила, что пунктуальность у него есть. Кристина суетилась с самого утра: несколько раз меняла платье, поправляла причёску, нервно заглядывала в зеркало. Вера наблюдала за этим молча. В душе у неё всё было готово к разговору, но внешне она старалась держаться спокойно.
Когда раздался звонок, Кристина буквально подскочила.
— Я открою! — сказала она и почти побежала в прихожую.
Вера осталась на кухне, вытерла руки полотенцем, поправила кофту и только потом вышла следом.
Геннадий стоял в коридоре с букетом цветов. Загорелый, уверенный, улыбающийся. Загар был ровный, не тот, что появляется после пары дней на даче. Вера это отметила сразу. Он поздоровался вежливо, протянул букет.
— Вера Ильинична, это вам. Очень приятно познакомиться.
Голос спокойный, без заискивания. Вера приняла цветы, поблагодарила.
— Проходите.
За столом Геннадий держался свободно, рассказывал о работе, о дороге, о том, как соскучился по Кристине. Та смотрела на него с восторгом, ловила каждое слово. Вера почти не вмешивалась, слушала, наблюдала. Чем дольше он говорил, тем сильнее её раздражала его лёгкость, будто ничего не произошло.
— Ну как там… — наконец сказала она, отставив чашку, — в Сочи?
Вопрос повис в воздухе. Кристина удивлённо посмотрела на мать, потом на Геннадия. Тот на мгновение замер, будто не сразу понял, о чём речь.
— Простите, — сказал он, — вы о чём?
— Ну как о чём, — спокойно продолжила Вера. — Вы же туда ездили. Отдыхали.
Геннадий нахмурился.
— Вы чего? Какой Сочи?
И тогда Вера рассказала всё про супермаркет, про уборщицу, про управляющую, про разговоры, которые слышала. Она говорила чётко, по делу, глядя прямо ему в глаза. Кристина сначала не понимала, потом побледнела, вскочила со стула.
— Мам, что ты такое говоришь? — голос у неё дрожал. — Гена, это правда?
Геннадий медленно поднялся, поправил ворот рубашки, будто собираясь с мыслями.
— Значит, вот как, — сказал он наконец. — Ладно. Дураком был бы, если бы отказался от такого предложения. Отдохнуть на всю катушку за чужой счёт — мечта любого мужчины.
Кристина смотрела на него так, будто видела впервые.
— Но это же не означает, — продолжил он, пожав плечами, — что я женюсь на этой женщине. Мы взрослые люди.
— Ты… — Кристина запнулась. — Ты сказал, что у тебя бабушка умерла.
— А что я должен был сказать? — резко ответил Геннадий. — Что еду отдыхать? Ты бы отпустила?
Вера встала.
— Ты только моей дочери голову не морочь, — сказала она жёстко. — Оставь её в покое.
— Я люблю вашу дочь, — бросил он, но слова прозвучали пусто.
— Так любишь, что уехал с другой, — Вера не отводила взгляда, — а Кристине наврал в три короба?
— Я пока ещё не женат, — повысил голос Геннадий. — И отчитываться ни перед кем не собираюсь. Если я вам не подхожу, бывайте. Найду другую.
Он схватил куртку и вышел, не попрощавшись. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
В кухне повисла тишина. Кристина стояла, прижав руки к груди, глаза наполнились слезами.
— Мам… — прошептала она. — Зачем ты устроила весь этот спектакль?
— Чтобы тебе глаза раскрыть, — ответила Вера устало. — Не за каждым встречным надо увиваться. Сначала проверять, а потом уже планы строить.
Кристина разрыдалась и убежала в комнату. Вера осталась одна. Она медленно села на стул, посмотрела на недопитый чай, на смятые салфетки. Внутри было пусто и тяжело.
Ночью Кристина не выходила из комнаты. Вера слышала, как дочь тихо плачет, но не решалась войти. Она была уверена: сделала всё правильно. Пусть сейчас больно, зато потом спасибо скажет. Так она себе говорила.
Прошло несколько дней. Кристина стала тише, замкнутее. Перестала задерживаться, приходила с работы сразу домой. Геннадий больше не звонил.
Однажды вечером Кристина села напротив матери.
— Мам, — сказала она спокойно, — я поняла. Ты хотела как лучше.
Вера кивнула, почувствовав облегчение.
— Но знай, — добавила Кристина, — я больше никогда не буду тебе ничего рассказывать.
Эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Вера хотела возразить, оправдаться, но поняла: поздно. Она уберегла дочь от неверного шага. Только вот что-то важное между ними треснуло, и как это чинить, она не знала.