Луч солнца, горячий и пыльный, пробивался сквозь щель в неплотно задвинутых шторах и упрямо полз по щеке. Настя ворчаще повернулась на другой бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку, пытаясь поймать ускользающие остатки сна. В выходной хотелось спать до обеда, валяться в кровати, не думая ни о чем.
Но тишина длилась недолго.
Из кухни донеслись нарочито громкие звуки: стук посуды, скрип открываемого холодильника, тяжелые мужские шаги. Потом скрипнула дверь в спальню.
— Вставай, тунеядка! Скоро придут гости, приедет моя мама. Пора накрывать на стол!
Голос Артёма прозвучал раздраженно, без обычной утренней хрипотцы. Настя медленно открыла глаза. Муж стоял в дверном проеме, уже одетый в старые тренировочные штаны и футболку, на лице — выражение не то чтобы злости, а скорее озабоченности, смешанной с дурным настроением.
— Какие гости? — сонно прошептала Настя, приподнимаясь на локте. — Мы что, о чем-то договаривались?
— Я же вчера говорил! — Артём вздохнул, будто объяснял что-то очевидное непонятливому ребенку. — Мама с Игорем приедут. На недельку, не больше. Хотели с утра, но поезд задержался. Будут к одиннадцати.
В памяти Насти всплыли обрывки вчерашнего разговора за ужином. Да, Артём что-то бурчал про визит родни, но она, уставшая после рабочей недели, не придала его словам значения, приняв это за абстрактное «надо бы как-нибудь пригласить». Неделя? У нее сжалось сердце.
— На неделю? Артём, у нас же ремонт в ванной не закончен, гостевой комнаты нет… Где они спать будут?
— В гостиной на диване разложим. Игорь на раскладушке. Не маленькие, как-нибудь. — Артём махнул рукой, отвернулся и направился обратно на кухню, бросив на ходу: — Давай уже, вставай. Надо убраться, еду приготовить. Мама любит, когда встречают по-родственному.
Настя опустила ноги на прохладный паркет. Предстоящий визит не сулил ничего хорошего. Людмила Петровна, свекровь, была женщиной с характером. Сильным, властным, не терпящим возражений. Ее приезд всегда означал перестановку мебели на ее вкус, бесконечные комментарии о ведении хозяйства и тонкие, будто бы невзначай оброненые, замечания о том, что «настоящая жена» должна выглядеть и действовать иначе. А младший брат Артёма, Игорь… Тридцатилетний «перспективный менеджер», который за последние пять лет сменил десяток работ и вечно был в поисках себя. И вечно в небольших, но неприятных долгах.
Настя налила себе чай и села за кухонный стол. Артём жарил яичницу, упорно глядя на сковороду.
— Ты же понимаешь, им сейчас нелегко, — заговорил он, не оборачиваясь. — У мамы там, в старом доме, сырость, обоями заниматься надо. А Игорю… Ну, он работу в городе ищет перспективную. Здесь возможностей больше. Так что они поживут немного, оклемаются.
— Оклемаются? У нас? — Настя не смогла сдержаться. — Артём, это моя квартира. Вернее, бабушкина, которая оставила ее мне. Она не такая большая, чтобы вместить еще двух человек на неделю. Давай лучше поможем им деньгами на съемное жилье на это время?
Артём резко повернулся, в руке — шумовка.
— Родная мать, Настя! Родной брат! Какое съемное? Ты что, в своем уме? Им нужна поддержка, семейное тепло, а не чужие стены! Мама хочет нам помочь, кстати. Говорила, что присмотрит за ремонтом, на кухне порядок наведет.
Мысль о том, что Людмила Петровна будет «наводить порядок» на ее кухне, заставила Настю вздрогнуть. Она вспомнила прошлый визит, после которого неделю не могла найти свой любикий нож — свекровь переложила его в дальний ящик, потому что «так правильно».
— Я не против помочь, — сказала Настя осторожно, подбирая слова. — Но давай сразу определим срок. Неделя, и все. И обговорим правила. Чтобы никому не было неудобно.
— Какие правила между родными? — Артём фыркнул и выложил яичницу на тарелку. — Неудобно будет — потерпят. Мы же семья.
Он поставил тарелку перед Настей, и его тон внезапно смягчился.
— Насть, ну пожалуйста. Потерпи немного. Для меня. Они же не чужкие. Мама, может, и резковата, но добрая. Хочет как лучше.
Настя молча ковыряла вилкой в яичнице. Сопротивляться было бесполезно. Когда Артём говорил «для меня», она обычно сдавалась. Но тяжелый камень беспокойства в груди не исчезал. Она встала, чтобы помыть свою кружку. Рука дрогнула, и фарфоровый бокал, подарок подруги, со звоном ударился о раковину. От него откололся маленький, но заметный кусочек.
— Ничего страшного, — буркнул Артём, не глядя. — Клею потом.
Настя подобрала осколок, чувствуя, как дрожь в руках передается всему телу. Глупая примета о разбитой посуде к счастью вертелась в голове, но сердце подсказывало обратное. Она взглянула в окно. День стоял ясный, безоблачный. Но внутри у нее было пасмурно и тревожно.
Она еще не знала, что это беспокойство — лишь тихая увертюра перед настоящей бурей. И что слова «на недельку» станут для ее семьи роковыми. В прихожей зазвонил телефон Артёма. Он быстро вышел, и Настя услышала обрывки фраз:
— Да, мам, уже готовимся… Конечно, ждем… Не волнуйся, все уладим… Да, я ей сказал… Нет, не возражает, какие проблемы… Дела семейные…
Последние два слова прозвучали как-то уж слишком многозначительно. Настя замерла с осколком в руке, глядя на свою спину в отражении чайника. Дела семейные. Что именно имел в виду Артём?
Она тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Надо было готовиться к приему гостей. Убираться, готовить, раскладывать диван. Но прежде чем начать, она подошла к окну и выглянула во двор. Подъехало такси. Из него вышла Людмила Петровна в ярком плаще, энергичным жестом указывая водителю на какие-то багаж. Не на две сумки. Не на дорожный чемодан. А на четыре огромных, неуклюжих чемодана, которые шофер с трудом выгружал из багажника.
Настя отшатнулась от окна, прислонившись спиной к стене. Неделя. Всего неделя, повторяла она про себя, глядя, как свекровь уверенной походкой направляется к подъезду, а Игорь лениво плелся следом, уткнувшись в телефон. Просто нужно будет потерпеть.
Звонок в дверь прозвучал как сигнал тревоги. Настя, вытиравшая пыль с комода в гостиной, замерла. Артём бросился открывать, его лицо внезапно озарилось широкой, немного нервной улыбкой.
— Мама! Игорь! Заходите, заходите!
В квартиру, словно ураган, ворвалась Людмила Петровна. Она несла с собой запах поезда, резких духов и безоговорочной уверенности. Не снимая пальто, она окинула прихожую оценивающим, быстрым взглядом — от зеркала до вешалки, — и этот взгляд словно зачеркнул все старания Насти по уборке.
— Ну вот и мы, сынок! — голос свекрови звенел, перекрывая все звуки. Она обняла Артёма, громко чмокнув его в щеку, а затем взгляд её светлых, слишком внимательных глаз упал на Настю. — Настенька, родная! Стоишь как чужая. Помоги-ка, вещи за нами остались.
Игорь вошел следом, едва кивнув. Он был в наушниках, и от него пахло сигаретным дымом. Сняв кроссовки, он небрежно зашвырнул их в угол, где они легли поверх аккуратных домашних тапочек Насти, и прошел в гостиную, не говоря ни слова. Его молчание было таким же громким, как и речь матери.
Настя вышла на лестничную площадку и остановилась, не веря своим глазам. Около двери, как обещало отражение в окне, стояли четыре огромных, потертых на углах чемодана. Не сумки-рюкзаки на пару дней, а именно чемоданы. Большие, тяжелые, набитые под завязку.
— Что стоишь? — из-за спины раздался голос Артёма. — Давай, помоги занести.
Они вдвоем, Настя и Артём, с трудом втащили этот багаж в прихожую. Чемоданы заняли почти всё свободное пространство, упершись в стены. Людмила Петровна, наконец сняв пальто, не повесила его, а протянула Насте.
— Повесь, голубушка, да расправь хорошенько. Шерсть, мнется.
Пока Настя возилась с пальто, свекровь уже осваивалась. Она прошла на кухню, и сразу же послышался звук передвигаемых стульев.
— Ой, как у вас тут стол неудачно стоит! Свет загораживает. Настенька, ты не обижайся, но фэн-шуй тут никакой. Я потом подвину, как надо.
Затем её взгляд упал на полки с посудой.
— И зачем столько чашек? Две-три на всех вполне хватит. Остальное — пыль собирать.
Артём стоял в дверях кухни, улыбаясь какой-то растерянной, заискивающей улыбкой.
— Мам, успокойся, ты только приехала. Отдохни сначала.
— Что отдыхать, сынок? Дома небось у вас бардак, я с дороги глаз не сомкну, пока порядок не наведу, — парировала Людмила Петровна и вышла обратно в прихожую. Её взгляд скользнул по ногам Насти. — Тапочки-то у тебя, Настя, симпатишные. Удобные?
— Да, нормальные, — машинально ответила Настя.
— Ну-ка, померию.
И не дожидаясь ответа, свекровь нагнулась, сняла с ног Насти её мягкие, замшевые тапочки и надела на свои, поверх капроновых колготок. Походила, притоптывая.
— В самый раз! Удобно. Пока мои в чемодане, я в твоих походи. Ты не против, родная? У тебя вкус хороший.
Настя стояла босиком на холодном паркете, чувствуя, как волна жгучего унижения поднимается к горлу. Она посмотрела на Артёма. Он избегал её взгляда, изучая узор на обоях.
— Конечно… не против, — прошептала она, ощущая ледяной холод пола под ступнями.
Тем временем из гостиной донеслись громкие, взрывные звуки экшн-игры. Игорь устроился на диване, вытянув ноги на журнальный столик, на котором лежал свежий глянцевый журнал Насти. Он не просто включил приставку, а выкрутил громкость на максимум. Треск выстрелов и рев моторов заполнили всю квартиру.
— Игорек, сделай потише! — крикнула Людмила Петровна, но в её голосе не было настоящего упрека, а лишь дежурное одергивание. — Мешаешь маме разговаривать!
— Ага, — буркнул Игорь, не отрываясь от экрана. Громкость упала на пару децибел, что почти ничего не изменило.
— Ну вот, — с удовлетворением в голосе сказала Людмила Петровна, поворачиваясь к Насте и Артёму. — Располагайтесь, сынки. Ты, Настенька, нам, наверное, поесть приготовила? С дороги так приехать, и даже чаю не предложить…
— Я… Я сейчас, — выдавила из себя Настя и босиком пошла на кухню, чувствуя на себе пристальный взгляд свекрови, оценивающий её домашнюю одежду, походку, всё.
Артём последовал за ней.
— Насть, ну что ты? — тихо, но с раздражением произнес он. — Тапочки… Ну подаришь маме, велика потеря? Она же старший человек, ей удобство важно. Игорь… Он просто устал с дороги. Освоится.
Настя молча включила чайник. Она смотрела на синее пламя конфорки и думала не о чае, а о тех четырех чемоданах, которые теперь стояли в её прихожей. Они выглядели не как временное явление. Они выглядели как оккупационный контингент, прибывший с долгосрочными планами. И предчувствие, холодное и липкое, подсказывало ей, что неделя — это только начало. Только первая, самая легкая часть того, что они с Артёмом, сама того не ведая, впустили в свой дом.
На следующее утро Настя проснулась от грохота кастрюль и запаха подгорелого масла. Часы на тумбочке показывали семь тридцать. В воскресенье. Рядом на подушке лежала вмятина от головы Артёма, но самого его в спальне не было.
Она накинула халат и вышла на кухню. Картина, открывшаяся её глазам, заставила её замереть в дверях.
Людмила Петровна, уже одетая в синий домашний халат, который Настя не видела раньше, энергично мешала что-то на сковороде. Все шкафы были распахнуты. Стол был завален продуктами, вытащенными из холодильника и кладовой: упаковки, банки, пакеты. Артём сидел за столом, уткнувшись в телефон, и пил кофе. Игоря не было видно — видимо, ещё спал.
— А, Настенька, проснулась! — свекровь обернулась, ловко переворачивая яичницу. — Я тут завтрак готовлю. Осмотрелась я у вас на кухне, доченька. Беспорядок, конечно. Сырость в углу, конденсат. И продукты… — Она поморщилась, ткнув лопаткой в сторону упаковки творога Насти любимой марки. — Сплошная химия. Это же есть нельзя. Я всё негодное выбросила.
Настя подошла к мусорному ведру. Внутри, среди очистков, лежали её йогурты, творог, соус в стеклянной банке, пачка хорошего кофе и почти полная упаковка дорогого сливочного масла.
— Людмила Петровна, это были совершенно нормальные продукты! — не удержалась Настя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я их сама покупала в проверенном магазине.
— Проверенном, — фыркнула свекровь, как эхо. — Нынче везде обман. Я вам своё, домашнее, привезла. Сало, соленья, тушёнка. Настоящая еда. А эту вашу синтетику — в утиль. Здоровье дороже.
Она выложила яичницу на три тарелки, обильно сдобрив её салом с привезённой с собой сковороды. Запах стоял тяжёлый, въедливый.
— Артём, иди ешь, пока горячее. Настя, садись. Чего стоишь?
— Я… я не люблю сало, — тихо сказала Настя. — Я себе что-нибудь другое сделаю.
Лицо Людмилы Петровны мгновенно изменилось. Добродушно-командное выражение сменилось обидой и холодом.
— Не любишь? Значит, моих трудов не ценишь? Я с утра пораньше встала, старалась, чтобы семья нормально поела, а ты — «не люблю». Так, может, это у тебя, дочка, вкус невоспитанный?
— Мама, ну перестань, — беззвучно проговорил Артём, не отрываясь от экрана.
— Что «перестань»? Я что, не права? Мы приехали, чтобы помочь, поддержать, а нас тут чуть ли не за чужих держат! Свою еду мою выбрасывают! — голос свекрови начал набирать силу и высоту, переходя в знакомую, пронзительную тональность. — Я твоему мужу, Артёму, всю жизнь отдала, на двух работах крутилась, чтобы он учился, человеком вырос! А ты мне на моей же еде, на моей заботе поперёк слова ставишь? Кухню пожалела для свекрови?
Настя чувствовала, как у неё дрожат руки. Она посмотрела на Артёма, умоляя о помощи. Он глубоко вздохнул, отложил телефон и встал.
— Насть, ну что ты раздуваешь? Мама старается. Не нравится сало — не ешь. Но и нервы всем трепать не надо. Сядь, выпей чаю.
Это была не поддержка. Это было предательство, прикрытое ложным нейтралитетом. Настя поняла, что он выбрал сторону. И это была не её сторона.
— Я не хочу трепать нервы, — сказала она, с трудом контролируя голос. — Я хочу просто на своей кухне сделать себе завтрак. Без того, чтобы мои вещи перекладывали, а мою еду выбрасывали.
— Твоя кухня? — Людмила Петровна сделала большие глаза, а затем горько усмехнулась. — Ой, извините, не знала, что я здесь в гостях у королевы. Артём, ты слышишь? «Моя кухня». А ты, выходит, здесь кто? Приживал?
— Мама, хватит! — на этот раз Артём сказал резче. — Настя, давай без сцен. Просто сядь.
Но сесть означало капитулировать. Признать их правила. Настя повернулась и вышла из кухни. Она прошла в гостиную, где на диване, укрытый её же пледом, храпел Игорь. Воздух был спёртый, пахло носками и перегаром.
Она вернулась в спальню, закрыла дверь и присела на кровать. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Голос Людмилы Петровны, уже не истеричный, а снисходительно-поучающий:
— …не умеешь ты, сынок, с женой обращаться. Распустил. Домом она командовать должна, а не капризы строить. Надо её в рамки, в дисциплину. Для её же пользы…
И тихий, невнятный голос Артёма в ответ.
Настя обняла себя за плечи. Она была в своей квартире, оставленной ей любимой бабушкой, и чувствовала себя чужой, загнанной в угол. «Моя кухня», — повторила она про себя. Эти слова теперь звучали как слабая, никем не услышанная жалоба. Границы её мира, её маленькой, выстраданной территории, были грубо и быстро стёрты в первый же день.
Она понимала теперь, что неделя — это не срок. Это лишь начало испытания на прочность. Испытания, к которому она, как оказалось, была совершенно не готова.
Прошло три дня. Три дня, которые превратились для Насти в сплошную, изматывающую пытку. Людмила Петровна окончательно и бесповоротно объявила кухню своей вотчиной. Воздух в квартире постоянно пах то жареным луком, то тушёной капустой. Все шкафы были переставлены «по-хозяйски». Настя боялась даже заварить себе чай, чтобы не вызвать очередную тираду о «порядке» и «правильном» ведении хозяйства.
Игорь днём спал, а ночами играл в приставку или смотрел фильмы с громким звуком. Он успел взять без спроса наушники Насти и сломал их, небрежно бросив: «Хлипкие у тебя вещицы». Артём же с утра до вечера пропадал на работе, а возвращаясь домой, сразу уходил в себя, в телефон или ноутбук, избегая разговоров с женой. Когда Настя пыталась поговорить о происходящем, он отмахивался: «Терпи. Они же уедут. Не драматизируй».
Комнатой для гостей теперь считалась вся гостиная. Чемоданы так и не были распакованы до конца, а их содержимое — одежда, какие-то папки, гигиенические принадлежности — плавно растекалось по дивану, креслам, журнальному столику. Образовался островок хаоса посреди когда-то уютного пространства.
Утром четвертого дня, в среду, Настя решила, что с неё достаточно. Артём ушёл, Людмила Петровна отправилась на рынок за «настоящими» продуктами, прихватив с собой Игоря, чтобы «помог донести». В квартире воцарилась редкая, звенящая тишина.
Настя, вооружившись тряпкой и пылесосом, решила зайти в гостиную. Не столько для уборки, сколько чтобы символически вернуть себе хоть кусочек территории. Она аккуратно складывала разбросанную одежду Игоря, протирала пыль. Под одной из футболок она увидела кожаную папку-портфель, старомодную, потёртую на углах. Она явно принадлежала не Игорю, а его матери.
Папка была приоткрыта. Из неё слегка высовывался уголок какого-то документа. Любопытство, острое и тревожное, заставило Настя остановиться. Она оглянулась на входную дверь. Тишина. Осторожно, кончиками пальцев, она вытянула лист.
Это была ксерокопия. Чёткая, чёрно-белая. Сверху была надпись: «Свидетельство о праве на наследство по закону». Ниже — её собственные данные: полное имя, дата рождения. Данные её бабушки. Описание квартиры: адрес, метраж. Её квартиры.
У Насти перехватило дыхание. Сердце начало колотиться где-то в горле. Зачем Людмиле Петровне копия её свидетельства? Она лихорадочно стала листать другие бумаги в папке, почти не дыша. Выписки, распечатки… И тут её взгляд упал на другой документ. Расписка. От руки, на обычном листе А4.
«Я, Артём Сергеевич Колесников, получил от своей матери, Людмилы Петровны Колесниковой, денежную сумму в размере 1 200 000 (один миллион двести тысяч) рублей на развитие коммерческого проекта. Обязуюсь вернуть указанную сумму в полном объёме к 20 октября текущего года. В случае неисполнения обязательств…»
Дальше Настя не успела дочитать. Её уши уловили звук — металлический лязг ключа в скважине входной двери. Голоса. Людмила Петровна что-то громко говорила Игорю.
Холодный, пронизывающий страх, острый как игла, впился в Настину спину. Она судорожно, стараясь не помять бумаги, запихнула их обратно в папку, придавила сверху футболкой и отскочила к окну, делая вид, что протирает подоконник. Руки дрожали так, что тряпка выпала из пальцев.
— О, Настенька! Убираешься? Молодец, — раздался за её спиной сладковатый голос свекрови. Людмила Петровна стояла в дверях гостиной, держа в руках сетки с овощами. Её взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по комнате, будто проверяя, всё ли на своих местах. Он задержался на диване, на том самом месте, где лежала папка. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то острое, настороженное. Но тут же исчезло, сменившись привычной напускной добротой.
— Я сама потом приберу здесь, не трудись, — сказала она, уже другим тоном — более твёрдым, не допускающим возражений. — Иди лучше картошку помой, на обед будем делать. Да пакет с кастрюлей из-под сала отмой хорошенько, жир присох.
Настя, не в силах вымолвить ни слова, кивнула и вышла из гостиной. Она шла на кухню, ощущая ногами не пол, а какую-то зыбкую, ненадёжную поверхность. В ушах гудело: «Один миллион двести тысяч… Копия свидетельства… К 20 октября…»
Она стояла над раковиной, смотря, как струя холодной воды бьёт по картофелине, и не могла собрать мысли в кучу. Теперь обрывки фраз, поведение Артёма, внезапный визит — всё обретало чудовищный, ясный смысл. Это не было простым наездом родственников. Это был спланированный захват. Долг. Большой долг. И её квартира, похоже, в уме её свекрови, была тем самым «залогом», о котором она, Настя, даже не подозревала.
Она чувствовала себя не в своём доме, а в мышеловке, которая только что с громким щелчком захлопнулась. И от этого щелчка по коже пробежал леденящий холодный пот.
Настя прождала весь вечер. Она сидела в спальне, прислушиваясь к домашним звукам: голос Людмилы Петровны, доносящийся с кухни, взрывы и выстрелы из приставки в гостиной. Но её сознание было полностью занято одним — необходимостью поговорить с Артёмом. Тайна, которую она обнаружила, жгла её изнутри, лишая покоя.
Он вернулся поздно, выглядел уставшим и понурым. Поздоровался с матерью, что-то невнятно буркнул Игорю и направился в спальню. Увидев Настю, сидящую на кровати в темноте, он вздрогнул.
— Ты чего не спишь? — спросил он, снимая пиджак.
— Нам нужно поговорить. Сейчас же, — её голос прозвучал непривычно твёрдо и тихо. — Закрой дверь.
Артём поморщился, но выполнил просьбу. Он сел на край кровати, спиной к ней.
— Опять про маму и Игоря? Настя, я устал. Давай завтра.
— Это не про них. Это про тебя. И про деньги, — сказала Настя, и в её тоне зазвучала сталь. — Про один миллион двести тысяч рублей, которые ты взял у своей матери.
Артём резко обернулся. В полумраке комнаты его лицо казалось искажённым — сначала испугом, затем мгновенной попыткой это скрыть под маской раздражения.
— Что? О чём ты? Какие деньги? Ты что-то придумала?
— Не притворяйся, Артём. Я видела. Расписку. Твою расписку. И копию моего свидетельства о наследстве. В папке у твоей матери.
Наступила тяжёлая, гулкая тишина. Артём смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Она видела, как он пытается сообразить, что сказать, как выкрутиться.
— Ты что, лазила в её вещи? — выдавил он наконец, и в его голосе прозвучала слабая попытка перейти в нападение. — Это подло!
— Подло? — Настя встала, её голос начал дрожать от нарастающей ярости. — Подло — это взять у матери огромные деньги, ничего не сказав жене! Подло — это привести её сюда, чтобы она давила на меня, пока ты не знаешь, как выкрутиться! Ты взял эти деньги под что, Артём? Под нашу совместную жизнь? Или под МОЮ квартиру?
— Это не твоя квартира! — вдруг выкрикнул он, вскакивая. — Это наша квартира! Мы в браке! И мама… мама просто хотела помочь! У меня был проект, перспективный, я тебе рассказывал…
— Какой проект? Тот, про который ты говорил полгода назад и который «вот-вот выстрелит»? Ты вложил в него миллион двести тысяч? Маминых денег?
— Да! — крикнул он, отчаянно жестикулируя. — И он почти получился! Но партнёры подвели, рынок упал… Это временные трудности!
— Временные трудности? Срок возврата — 20 октября, Артём! Через три недели! Что ты собираешься делать? Как отдавать?
Он молчал, тяжело дыша. Вся его поза, его внезапная агрессия — всё сдулось, как проколотый шарик. Он снова опустился на кровать, опустив голову в ладони.
— Не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, Насть. Мама сказала… Она сказала, что если будут проблемы, то… то мы как-нибудь уладим. Всё в семье. Она не бросит.
— «Уладим». — Настя холодно произнесла это слово. — И как, интересно, она предлагает «уладить»? За счёт моей квартиры? Она что, думает, что я подпишу какой-нибудь документ, чтобы покрыть твой долг?
Артём ничего не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — голос Насти снова сорвался. — Ты поставил на кон наш дом, Артём! Наш брак! Ты доверился не мне, а ей! И теперь она здесь, как хозяйка, а я у себя дома должна выпрашивать разрешение вскипятить чайник! И всё потому, что ты ей должен!
— Она же мама! — крикнул он, и в его голосе зазвучала настоящая, животная мольба. — Она наша семья! Она хочет как лучше! Просто нужно время… Она не станет давить. Мы всё решим по-хорошему.
— По-хорошему? — Настя горько рассмеялась. — Ты слышал себя? «По-хорошему» — это когда твоя мать выкидывает мою еду, ходит в моих тапочках и, похоже, считает, что имеет право на моё имущество? Это что, твоё представление о «хорошем»?
— Насть, прошу тебя… — он протянул к ней руку, но она отшатнулась, как от огня. — Потерпи ещё немного. Я найду выход. Закрою этот долг. Просто… просто не ссорься с ней открыто. Ради меня. Ради нас.
Он смотрел на неё умоляющими глазами — теми самыми, перед которыми она всегда сдавалась. Но сейчас в её душе не осталось ничего, кроме ледяного пепла и горького осознания.
«Ради нас». Эти слова теперь звучали как насмешка. Он думал не «о нас». Он думал о том, как выйти из своей ситуации с наименьшими потерями, используя и её, и её дом как разменную монету.
— Хорошо, — тихо, почти беззвучно сказала она. — Хорошо, Артём.
Он воспринял это как капитуляцию. Его плечи расслабились, на лице мелькнуло слабое подобие надежды.
— Спасибо… Я знал, что ты поймёшь…
— Я ничего не поняла, — перебила она его. Её голос был пустым и плоским. — Я просто констатирую факт. У тебя есть три недели. И твоя мать, и твой брат — твои гости и твоя проблема. Решай её. Но больше я ни во что не верю.
Она развернулась, легла на кровать спиной к нему и закрыла глаза. Внутри у неё бушевала буря — боль, предательство, ярость. Но снаружи она была холодна и неподвижна, как камень. Разговор закончился. Теперь начиналась война за выживание. И она поняла, что в этой войне она осталась одна. Совершенно одна.
Неделя подходила к концу, но никто даже не заикнулся об отъезде. Напротив, Людмила Петровна окончательно обосновалась. Она не просто хозяйничала на кухне — она переставила мебель в гостиной «для лучшей энергетики», повесила в прихожей свои полотенца и теперь открыто обсуждала с Игорем, какую стену «нужно бы снести, чтобы пространство было светлее». Артём молчал, погружённый в свои мысли, а если Настя пыталась заговорить о сроке, он только раздражённо бросал: «Не сейчас».
Вечером в пятницу, когда Артём вернулся с работы особенно мрачным, Людмила Петровна объявила, что после ужина нужно провести семейный совет. Слово «семейный» она произнесла с особым, властным ударением, бросив взгляд на Настю.
Ужин прошёл в тягостном молчании. Игорь чавкал, громко хлебая борщ. Артём ковырял вилкой в тарелке. Настя чувствовала, как в воздухе сгущается что-то неотвратимое, как перед грозой.
После еды свекровь не позволила никому встать из-за стола.
— Ну что, дети мои, — начала она, складывая руки перед собой. Её голос приобрёл деловой, почти офисный оттенок. — Живём мы тут уже неделю, привыкаем друг к дружке. И пора уже решить вопросы по-взрослому, чтобы не было недосказанностей.
Настя почувствовала, как похолодели кончики пальцев. Она посмотрела на Артёма. Он упорно смотрел в стол, как будто изучал рисунок на скатерти.
— Видишь ли, Настенька, — продолжала Людмила Петровна, обращаясь к ней с неестественно сладкой улыбкой, — тут такое дело. Мой сынок, твой муж, оказался в сложной финансовой ситуации. Временной, конечно. Ему нужно помочь. А кто, как не семья, поможет?
— Я знаю про долг, — тихо, но чётко сказала Настя. Её собственный голос показался ей чужим.
— Ах, знаешь? Ну и хорошо, — свекровь даже не удивилась. — Значит, объяснять не надо. Сумма немаленькая. И сроки поджимают. Я, как мать, готова пойти навстречу. Готова даже списать часть… при определённых условиях.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— У тебя, дочка, есть актив. Квартира. Хорошая, твоя личная, мы выяснили. А у нас, у семьи Колесниковых, сейчас трудности. Семья — это когда всё общее. И в горе, и в радости. Так ведь, Артём?
Артём кивнул, не поднимая глаз. Это кивок стал для Насти последней каплей.
— Я предлагаю цивилизованное решение, — голос Людмилы Петровны зазвучал как у опытного риелтора. — Чтобы закрыть вопрос с долгом и обезопасить всех, нужно эту квартиру… как бы сказать… сделать по-настоящему семейной. Оформить долю на Артёма. А лучше — для простоты и моего спокойствия, как главного кредитора, оформить дарственную на меня. Чисто формально! — Она тут же подняла руку, увидев, как изменилось лицо Насти. — Я же не выгоню вас! Будем жить вместе, одной дружной семьёй. Ты даже почувствуешь разницу — я возьму все хозяйственные хлопоты на себя, будешь как сыр в масле кататься. А бумажка… что бумажка? Формальность. Главное — чтоб в семье мир был.
В комнате повисла мёртвая тишина. Игорь усмехнулся и потянулся к холодильнику, доставая банку пива. Звук откручиваемой крышки прозвучал оглушительно.
Настя смотрела на свекровь, потом на мужа. Она ждала, что он что-то скажет. Взбунтуется, крикнет, защитит. Но он сидел, сгорбившись, и молчал. Его молчание было громче любых слов. Оно означало согласие.
— Вы… Вы с ума сошли? — выдохнула Настя. Её охватила не ярость, а странная, леденящая пустота. — Вы приехали в мой дом и требуете, чтобы я подарила вам свою квартиру? В уплату долга моего мужа, о котором я даже не знала?
— Требуем? Что ты, родная! — Людмила Петровна сделала обиженное лицо. — Мы предлагаем. Ищем выход. Артём же не скрывается, он признал проблему. И мы все вместе её решаем. Ты — часть семьи. Значит, должна участвовать. Или ты считаешь себя здесь гостьей? — В её голосе вновь зазвучала опасная, ледяная нотка.
— Это моя квартира, — сказала Настя, и каждое слово давалось ей с огромным усилием. — Полученная по наследству от моей бабушки. Она не имеет никакого отношения к долгам вашего сына. Никакого. И я не собираюсь ничего никому дарить, переоформлять или делить.
— Тогда, милочка, у нас проблема, — мгновенно сбросила маску доброжелательности Людмила Петровна. Её лицо стало жёстким, каменным. — Если семья не хочет решать вопросы по-хорошему, значит, будем решать по-другому. Мы никуда не уедем. Это теперь и наш дом тоже. Сын здесь живёт — значит, и мать имеет право. А твои бумажки… мы ещё посмотрим, что на них написано и как их можно оспорить. В суде, например. Скажем, что ты оказываешь давление на мужа, не пускаешь в дом его родную мать… Свидетели у нас есть.
Она кивнула на Игоря, который снова усмехнулся.
— Или ты думаешь, что выгонишь нас? — свекровь прищурилась. — Попробуй. Вызовешь полицию? Мы скажем, что это наш сын и брат нас пригласил, а ты скандалишь. Посмотрим, кому поверят.
Настя перевела взгляд на Артёма.
— Артём. Скажи что-нибудь. Хоть слово.
Он медленно поднял на неё глаза. В них не было ни злобы, ни даже стыда. Только усталая покорность и безысходность.
— Насть… Мама, может, немного резко, но… она предлагает вариант. Чтобы всем было спокойно. Мы же не расстанемся. Будем жить как раньше.
Эти слова стали приговором. Он не был заложником или жертвой. Он был соучастником. Добровольным соучастником захвата её жизни.
Настя медленно встала из-за стола. Её не трясло. Невероятно, но её не трясло. Внутри всё замерло и превратилось в лёд. Лёд был твёрдым, холодным и очень прочным.
— Я всё поняла, — сказала она совершенно спокойно. — Спасибо за ясность.
И, не сказав больше ни слова, она вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла дверь. За её спиной не последовало ни криков, ни упрёков. Только довольное, тяжёлое молчание тех, кто считает, что только что выиграл первый раунд.
Но они ошибались. В тот момент, когда они озвучили свой ультиматум, Настя перестала быть жертвой. В ней родилась something else. Холодная, расчётливая решимость. Война была объявлена открыто. Теперь она знала, с кем и за что воюет. И намерена была её выиграть.
На следующее утро Настя проснулась с ясной, холодной головой. Всё, что было до этого — обида, гнев, ощущение предательства — отступило, словно шум волн за борт тонущего корабля. Теперь главным был один вопрос: что делать? И она знала, что действовать нужно тихо, быстро и умно.
Она вела себя на удивление покладисто. Помогала Людмиле Петровне на кухне, молча кивала на её замечания, не вступала в споры. Свекровь, заметив эту перемену, расцвела. Она восприняла это как капитуляцию и стала ещё более разговорчивой, подробно расписывая свои планы по «обустройству общего гнезда». Настя слушала. И незаметно, держа телефон в кармане халата, нажимала кнопку диктофона.
— Вот видишь, Настенька, всё идёт к лучшему, — говорила свекровь, размешивая борщ. — Когда не сопротивляешься воле старших, всё само устраивается. Мы вот эту стену потом перенесём, сделаем Артёму с Игорем отдельный кабинет. А тебе, если захочешь остаться, конечно, место в большой комнате найдём. Главное — не перечь.
— Да, вы правы, Людмила Петровна, — тихо отвечала Настя, включив запись. — Я, наверное, слишком эмоционально всё восприняла. Просто неожиданно это всё.
— Неожиданно! — фыркнула та. — Жизнь вообще неожиданная штука. Вот и Артём мой не ожидал, что партнёры его подведут. Но ничего, мы, Колесниковы, всегда выплываем. За счёт своих. Главное — активы в семье держать, под контролем. Твоя квартира сейчас самый наш весомый актив. Мы её в дело пустим, если что.
Эти слова, сказанные с уверенностью полновластной хозяйки, были бесценны.
В понедельник, сославшись на внезапное посещение стоматолога, Настя ушла из дома. Она поехала не к врачу, а в офис к юристу, специалисту по жилищному и семейному праву. Подруга дала контакты, шепнув: «Он дорогой, но очень толковый и безжалостный к мошенникам».
Адвокат, Александр Викторович, мужчина лет пятидесяти с внимательным, уставшим взглядом, выслушал её спокойно, без эмоций. Она изложила всё: наследственную квартиру, визит родственников, долг мужа, ультиматум о дарственной, продемонстрировала несколько записей разговоров со свекровью.
— Первое и главное, — сказал Александр Викторович, отложив ручку. — Квартира, полученная вами по наследству до брака или даже во время брака, но по безвозмездной сделке, является вашей личной собственностью. Статья 36 Семейного кодекса. Совместно нажитым имуществом супругов она не считается. Следовательно, долги вашего мужа, даже признанные судом, на неё обратить взыскание не могут. Его мать может требовать с него, но не с вас и не с этой квартиры.
Эти слова подействовали на Настю как глоток чистого воздуха после удушья.
— Второе. Требования «оформить дарственную» под угрозой незаконного вселения и психологического давления — это, с большой вероятностью, вымогательство. Ваши аудиозаписи, особенно где прямо звучат угрозы «не уедем» и намёки на суд, чтобы оспорить ваши права, могут служить доказательством. Но для уголовного дела их может быть недостаточно, а вот для суда по вопросу выселения — вполне.
— А как их выселить? — спросила Настя. — Они ведь говорят, что сын их пригласил.
— Сын не является собственником жилого помещения, — холодно констатировал юрист. — Он лишь член семьи собственника, пользующийся жильём наравне с вами. Его право приглашать гостей не безгранично. Гость — это лицо, временно находящееся в жилье с согласия собственника. Вашего согласия на их длительное проживание не было. Более того, есть угрозы и действия, нарушающие ваш покой и право собственности. Вы можете требовать через суд принудительного выселения лиц, не являющихся членами вашей семьи и вселившихся без вашего согласия. Учитывая ваши записи и показания, шансы хорошие.
Он расписал ей план пошагово: собрать все документы на квартиру, зафиксировать факты нарушения её прав (фото, записи, возможно, показания соседей о шуме и конфликтах), написать заявление в полицию о факте незаконного вселения и вымогательства для создания официального бумажного следа, а затем готовить иск в суд.
— Самое сложное — психологически, — сказал он на прощание. — Вы будете жить с ними в одной квартире во время процесса. Они могут усиливать давление.
— Я выдержу, — твёрдо ответила Настя. Она уже чувствовала под ногами не зыбкую трясину, а твёрдую, каменистую почву закона.
Вернувшись домой, она застала «мирную» картину. Игорь играл в приставку, Людмила Петровна штопала носки Артёма, а сам Артём, вернувшийся с работы, сидел в кресле с пустым взглядом. Свекровь бросила на неё оценивающий взгляд.
— Зубы полечила? Дорого, наверное, нынче. Надо бы экономнее, семейный бюджет не резиновый.
— Да не очень, — уклончиво ответила Настя и прошла в спальню.
Вечером, убедившись, что все уснули, она совершила последнее на сегодня действие. Из ящика комода она достала новый, купленный по дороге домой, комплект замков для входной двери. Старые ключи лежали у неё, у Артёма, а теперь ещё и у Людмилы Петровны, которая забрала их у сына «на всякий случай». Настя аккуратно положила новые замки в свою сумку для ноутбука, которую всегда брала на работу. Менять их сейчас было рано. Это — её последний, решающий аргумент. Козырь, который нужно будет разыграть в идеальный момент.
Лёжа в темноте, она мысленно повторяла слова юриста: «Ваша личная собственность… Выселение… Вымогательство…». Страх отступал, уступая место сосредоточенной, холодной решимости. Она перестала быть заложницей в своей квартире. Она стала её защитницей. И у неё на руках был полный комплект доказательств и железобетонная позиция по закону. Буря приближалась, но теперь она была готова встретить её не с опущенными руками, а с надёжным щитом.
Решающий день наступил в субботу. Артём был дома, Людмила Петровна с утра громко обсуждала с Игорем, какую стенку в гостиной стоит передвинуть. Воздух был густым от их уверенности. Они уже не гостили — они владели пространством, планировали его переделку.
Настя провела утро в спокойных, размеренных приготовлениях. Она оделась в простую, но строгую одежду, аккуратно собрала волосы. Она не нервничала. Всё, что нужно было сделать, отныне было ясной, выверенной последовательностью действий.
Ровно в полдень она вышла из спальни с небольшой папкой в руках. В гостиной, как она и ожидала, собрались все. Артём смотрел в окно, Людмила Петровна что-то штопала, а Игорь листал журнал.
— Мне нужно со всеми поговорить, — сказала Настя тихо, но её голос, непривычно твёрдый, заставил всех поднять на неё глаза.
— Говори, говори, родная, мы слушаем, — снисходительно произнесла свекровь, не откладывая иголку.
— Вы меня неправильно поняли, — начала Настя, глядя по очереди на каждого. — Я никогда не соглашалась и не соглашусь ни на какие ваши условия. Вы не являетесь членами моей семьи в этом доме. Вы вселились сюда без моего ведома и согласия и осуществляете психологическое давление с целью завладеть моим имуществом. У вас есть два часа, чтобы собрать все свои вещи и покинуть мою квартиру.
В комнате повисло ошеломлённое молчание. Затем его нарушил громкий, искренний смех Игоря.
— Офигела! — фыркнул он. — Два часа. Слышали, мам?
Людмила Петровна медленно отложила шитьё. Её лицо застыло в маске холодного, безграничного презрения.
— Ты это серьёзно, девочка? Или таблетки сегодня не выпила? Мы никуда не уйдём. Это теперь наш дом. Твой муж нас пригласил. Или ты забыла?
— Мой муж не является собственником этого жилого помещения, — чётко, слово в слово, как учил юрист, ответила Настя. — Я — единственная собственница. Свидетельство о праве на наследство. Выписка из ЕГРН. — Она положила копии документов на журнальный столик. — Его право приглашать гостей ограничено моим согласием. Моего согласия на ваше проживание не было. Более того, вы нарушаете мой покой и право собственности.
— Мы вызовем полицию! — закричала Людмила Петровна, вскакивая. Её голос снова приобрёл визгливую, истеричную окраску. — Мы расскажем, как ты тиранишь мужа, как издеваешься над его роднёй! Посмотрим, кому поверят! У меня сын здесь! Свидетель!
— Вызывайте, — спокойно сказала Настя. Она достала из папки диктофон и нажала кнопку. Из динамика раздался её собственный голос и голос свекрови: «…активы в семье держать, под контролем. Твоя квартира сейчас самый наш весомый актив…» «…оформи дарственную на меня… а то судом будем оспаривать…» «…мы никуда не уедем, это теперь и наш дом…»
Звук выключился. Лицо Людмилы Петровны побелело.
— Это… Это подлог! Ты смонтировала!
— Это можно проверить экспертизой. И полиции, и в суде, куда я уже подала заявление о вашем принудительном выселении, — солгала Настя, блефуя, но делая это абсолютно уверенно. — Кроме того, у меня есть фотографии вашего проживания, свидетельства соседей о постоянном шуме и конфликтах. И юридическое заключение о том, что ваши требования являются вымогательством. Всё это уже у моего адвоката.
Она повернулась к Артёму, который сидел, будто парализованный, глядя на неё испуганными, непонимающими глазами.
— Артём. Ты сделал свой выбор. Не раз. Сейчас ты делаешь его окончательно. Ты можешь остаться. Но тогда мы немедленно начинаем бракоразводный процесс. И через суд я буду требовать не только развод, но и компенсацию морального вреда за соучастие в давлении. Или ты уходишь вместе с ними. Но они — уходят сегодня. Сейчас. Навсегда.
Артём открыл рот, но не произнёс ни звука. Он посмотрел на мать, которая металась между яростью и паникой, на брата, который вдруг перестал ухмыляться. Он увидел в их глазах то, чего так боялся — крах их планов, беспомощность перед законом. И он увидел Настю. Не ту мягкую, уступчивую Настю, которую он знал, а холодную, непреклонную женщину с законом в руках. Его защитницы не было. Он остался один.
— Мама… — хрипло начал он.
— Молчи! — рявкнула на него Людмила Петровна. Вся её напускная мощь рассыпалась, обнажив злобу и страх. Она поняла, что проиграла. Поняла, что бумаги, записи и эта железная уверенность в глазах невестки — не блеф. Она метнулась к телефону.
— Я всё равно полицию вызову! Они нас защитят!
— Пожалуйста, — кивнула Настя, доставая свой телефон. — Я позвоню своему адвокату. Он сориентирует полицию, какие статьи Уголовного кодекса усматриваются в ваших действиях. И поможет им составить протокол.
Рука Людмилы Петровны замерла над трубкой. Она тяжело дышала, её взгляд бегал по комнате, цепляясь за чемоданы, за лицо сына, за копии документов на столе. В её глазах происходила страшная борьба — и в ней побеждал инстинкт самосохранения.
— Хорошо… — прошипела она, и это слово прозвучало как плевок. — Хорошо, стерва. Запомнишь ты нас. Игорь! Собирай вещи! Быстро!
Последующие полтора часа Настя провела, стоя в дверях гостиной, наблюдая за хаотичными сборами. Никто с ней не разговаривал. Игорь, хмурый и злой, швырял вещи в чемоданы. Людмила Петровна, дрожащими руками складывала свои пожитки, постоянно бормоча проклятия под нос. Артём молча сидел на краю дивана, уставившись в пол.
Когда чемоданы были выволочены в прихожую, Людмила Петровна обернулась. Её лицо исказила последняя, беспомощная злоба.
— Ты останешься одна. Совсем одна. И тебе же хуже будет.
— Это предпочтительнее, чем быть не одной в своём доме, — тихо ответила Настя.
Артём поднялся. Он посмотрел на Настю, и в его взгляде было столько растерянности, вины и детского страха, что у неё на миг сжалось сердце. Но сердце было уже защищено той же броней, что и разум.
— Насть… прости…
Она не ответила. Просто открыла входную дверь.
Они вышли. Все трое. Четыре чемодана заскрежетали по бетону лестничной площадки. Настя закрыла дверь. Щёлкнул замок — тот самый, который она уже завтра заменит на новый.
Она обошла пустую квартиру. Гостиная, заваленная мусором и скомканными простынями. Кухня, пахнущая чужим салом. Её спальня. Тишина. Глухая, оглушительная тишина, в которой отдавался стук собственного сердца.
Она подошла к окну в гостиной. Через несколько минут увидела, как они выходят из подъезда. Артём нёс два самых тяжелых чемодана. Они пошли к остановке, не оглядываясь.
Настя опустилась на освободившийся диван. Она не плакала. Она просто сидела и дышала. Воздух, наконец, был чистым. В нём не было запаха подгорелого сала, сигарет и чужих духов. Была пустота. Но это была её пустота. Её территория.
Она взяла телефон. В списке последних звонков был номер адвоката. Она открыла мессенджер. Последнее сообщение от подруги, приславшей контакты юриста, было получено три дня назад. Настя набрала новое сообщение. Короткое.
«Они ушли. Спасибо. Буду готова к работе над иском о разводе на следующей неделе».
Она отправила. Затем встала, подошла к окну и распахнула его настежь. В квартиру ворвался прохладный осенний ветер. Он выдувал чужие запахи, выметал следы чужого присутствия.
Битва была выиграна. Война — ещё нет. Впереди были суды, бумаги, объяснения. Боль расставания. Но сейчас, в эту минуту, она стояла в центре своего возвращённого мира. Он был тихим, опустошённым и очень большим. Но он был её. Только её. И этот факт был самым важным. Самым главным итогом этих двух недель. Она спасла свой дом. Теперь предстояло выстроить в нём новую жизнь. Без иллюзий. Без предателей. Но зато — на твёрдом, незыблемом фундаменте собственного достоинства и права.