Март встретил Алису жгучим ветром и чувством, что жизнь вот-вот должна начаться. Настоящая. В свои тридцать пять она, наконец, достигла того самого баланса: любимая работа главного редактора в небольшом, но уважаемом городском издании, уютная собственная двушка в центре, круг друзей, которые ценят её ум и остроумие. Она была уверена в себе, как хорошо отлаженный механизм. Одиночество её не пугало, оно было осознанным выбором после череды невнятных отношений. «Мне нужен партнёр, а не проект для переделки», — говорила она подругам. И, казалось, Вселенная услышала.
Максим появился в её жизни осенью, на профессиональной конференции. Негромкий, но уверенный IT-архитектор, вдовец. С ним было… спокойно. Он не сыпал комплиментами, но слушал, действительно слушал, когда она говорила. Он ценил её пространство и не пытался его заполнить собой. Он был цельным. И у него была семилетняя дочь, Соня.
«Я полностью отвечаю за неё, родителей жены нет в живых, помощи ждать неоткуда, — честно предупредил он на третьем свидании. — Если это для тебя стоп — я пойму». Алиса, сама выросшая без отца, посчитала это проявлением ответственности. Она улыбнулась: «Мне кажется, мы все взрослые люди. Я не собираюсь врываться в ваши отношения с дочерью сломя голову».
Соня оказалась девочкой с огромными, слишком взрослыми глазами и тихой улыбкой. Она была вежлива, но отстранённа. Алиса не лезла. Она предлагала интересные книги (сама обожала детскую иллюстрированную классику), водила в планетарий, терпеливо отвечала на вопросы. Она вела себя не как претендентка на роль матери, а как старший, внимательный друг. И это сработало. Лёд тронулся медленно, почти неощутимо. Через полгода Соня, рисуя за кухонным столом, не глядя спросила: «Алиса, а ты можешь помочь мне с французским? Папа ничего не понимает». Это была не просьба, это был акт доверия.
Когда через год Максим сделал предложение, Алиса сказала «да» без тени сомнения. Они обсудили всё, как рациональные взрослые: сохранят её квартиру как кабинет и гостевую, переедут в его более просторное жильё, финансовые потоки будут общими, но с личными неприкосновенными фондами. И Соня. «Я не буду пытаться заменить её маму, — сказала Алиса. — Но я буду рядом. Как опора».
Свадьба была камерной. Соня, в красивом платье, сжимала в руках колечко из лепестков и смотрела на Алису с надеждой, которая заставила ёкнуть сердце. Первые месяцы были похожи на аккуратную, красивую сказку. Алиса входила в роль хозяйки, не покушаясь на святыни: фотографии покойной жены Максима в альбомах остались на своих местах, её любимые вазочки — на полках. Она готовила ужины, помогала Соне с уроками, читала на ночь. Девочка начала называть её «мама Алиса», а потом просто «мама». Сначала робко, пробуя слово на вкус, потом — всё увереннее. Максим светился от счастья. «Ты сделала нас полноценной семьёй», — говорил он, обнимая её. Алиса верила, что это и есть её настоящее призвание. Не только статьи и заголовки, а это — создание тепла, тыла, уюта.
Первый звоночек прозвенел через девять месяцев, обычным вечером. Соня, делая проект по окружающему миру про птиц, обратилась к Алисе:
— Мам, а твоя мама тоже любила птиц?
Алиса замерла. Её собственная мать, с которой у них были сложные, прохладные отношения, жила в другом городе и интересовалась в основном азартными играми.
— Не знаю, Сонечка. Наверное, нет, — ответила она как можно мягче.
— А моя мама любила. Папа говорил. Она даже кормила зимой воробьёв с балкона, — девочка сказала это без грусти, констатируя факт. Но в её тоне была неуловимая нота: «Ты должна это знать. Ты же мама». Алиса почувствовала лёгкий укол. Она была обязана знать предпочтения женщины, которую никогда не видела.
Постепенно эти «обязанности» нарастали, как снежный ком.
**Обязанность помнить.** «Мама, а ты помнишь, мы с тобой в прошлом году на каникулах варили варенье?» — спрашивала Соня про события, которых не было с Алисой, но были с её настоящей матерью. Алиса, боясь разрушить иллюзию, кивала: «Конечно, помню». И чувствовала себя самозванкой.
**Обрядовая обязанность.** На день рождения покойной жены Максима нужно было обязательно печь её фирменный яблочный пирог с корицей. И не просто печь, а делать это «как она». Рецепт, переписанный детской рукой, лежал на холодильнике. У Алисы своё тесто получалось лучше, но она покорно следовала чужим указаниям, а Максим и Соня, пробуя кусок, грустно улыбались: «Похоже, но не совсем».
**Обязанность чувствовать.** Когда Соня болела, она ждала, что Алиса будет сидеть с ней точно так же, как «тогда» — читать определённую книгу, ставить конкретный мультфильм. Любое отклонение от ритуала вызывало недоумение и тихий, но ощутимый протест: «Моя мама делала не так».
Алиса заглушала внутренний дискомфорт мыслью, что это — часть процесса, цена за любовь и доверие. Она старалась быть идеальной. Идеальной наследницей. Она выучила все семейные легенды, все вкусы, все страхи Сони. Она стала экспертом по жизни женщины, чьё место теперь занимала.
Всё рухнуло в один вечер, спустя почти шесть лет. Повод был пустяковый. У Сони, уже тринадцатилетней, начались проблемы с алгеброй. Алиса, у которой с математикой всегда была любовь с первого взгляда, села ей помогать. Но её методы объяснения, чёткие, логичные, не совпадали с теми, что когда-то использовала первая жена Максима (об этом Соня упомянула с лёгким раздражением). Девочка, уставшая и взвинченная школьными неурядицами, вдруг резко отодвинула тетрадь.
— Всё равно у тебя никогда не получается как у мамы! Ни пирог, ни помощь с уроками! Ты всё делаешь неправильно!
В комнате повисла ледяная тишина. Алиса увидела, как по лицу Сони пробежала паника: она не хотела говорить этого, сорвалось. Но слова были сказаны. И они были правдой.
— Соня… — начала Алиса, но голос её предательски дрогнул.
В дверях стоял Максим. Он всё слышал.
— Соня, извинись перед мамой немедленно! — его голос прогремел, непривычно жёсткий.
— Она не мама! — выкрикнула девочка, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Она пытается, но она не мама! А я… я просто хочу, чтобы всё было как раньше!
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.
Максим подошёл к Алисе, пытался обнять.
— Прости её, она не понимает, что говорит. Переходный возраст, стресс.
Алиса молча отстранилась. Внутри у неё всё окаменело. Не из-за детской жестокости Сони. Из-за прозрения, которое накрыло её с головой. Она шесть лет играла роль. Убедительную, искреннюю настолько, что сама почти поверила. Но это была роль. Её любили не за неё саму, а за то, насколько успешно она вживалась в образ другой женщины. Её ценили как качественную, улучшенную копию.
— Максим, — её голос звучал чуждо ей самой, ровно и пусто. — Она права. Я не её мама. И я не могу ей быть. Я пыталась. Но это… непосильно.
Он не понял. Он думал, что это обида, которую нужно загладить цветами, ужином, разговором по душам. Но Алиса говорила не об обиде. Она говорила о фундаментальной ошибке. Она подписала контракт, не читая мелкий шрифт: «Обязана пожизненно соответствовать образу предыдущей владелицы должности».
На следующий день, отправив Соню в школу, она села за кухонный стол напротив мужа.
— Мне нужен перерыв, Максим. Я уезжаю. В свою квартиру.
— Что? Из-за вчерашней истерики? Алиса, давай поговорим!
— Мы шесть лет говорили. И все шесть лет я старалась вписаться в готовый пазл вашей прежней жизни. Я носила неудобную, но красивую корону «мамы», которая мне никогда не принадлежала. Я устала, Максим. Я потеряла себя. Я не знаю, что я люблю на завтрак, потому что шесть лет ела то, что «положено» в этой семье. Я не помню, какие фильмы мне нравятся, потому что смотрели только «семейные классики». Я — редактор, а перестала редактировать даже собственную жизнь.
Он смотрел на неё, и в его глазах медленно росло непонимание, переходящее в испуг.
— Я… я думал, ты счастлива. Мы же счастливы!
— Вы были счастливы. Вы оба. Потому что я стала идеальным слепком. Но внутри этого слепка я задыхаюсь.
Она уехала с одним чемоданом. В пустую, запертую на год свою квартиру, где пахло пылью и забытьём. Первые дни были похожи на выход из комы. Тишина оглушала. Не нужно было готовить ужин в шесть. Не нужно было проверять дневник. Не нужно было помнить, любила ли покойная свекровь хризантемы или гладиолусы. Свобода была горькой и пугающей. Она включала музыку, которую ненавидел Максим. Ела прямо из кастрюли. Могла проспать до полудня в выходной. И в этой тишине к ней начал возвращаться её собственный голос. Её вкусы. Её странные привычки.
Максим звонил каждый день. Сначала растерянный, потом сердитый, потом умоляющий. Соня писала смс: «Прости меня. Вернись, пожалуйста. Нам без тебя плохо». Алиса читала эти сообщения и плакала. Она любила их. Искренне. Но любила из роли. А выйти из роли, не разрушив декорации, было невозможно.
Через месяц она согласилась встретиться. Не дома, а в нейтральном кафе. Пришла Соня одна.
— Папа не смог, — сказала она, садясь. Она повзрослела за эти недели. Резко.
— Я знаю, что наговорила ужасного. Я не хотела тебя ранить.
— Ты не ранила, Соня. Ты открыла мне глаза. Ты была честнее всех.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты — моя семья.
Алиса взяла её руку.
— Я и есть твоя семья. Но, может быть, не в качестве «мамы». Может быть, в качестве Алисы. Той, которая есть. Со своими странностями, со своим способом готовить пирог и объяснять алгебру. Которая не знает, как делала твоя мама, но очень хочет знать, как хочешь ты — сейчас.
Девочка смотрела на неё, и в её глазах шла борьба. Борьба между желанием вернуть уютную сказку и пониманием, что сказка была с трещиной.
— А как это?
— Это сложно. Это как… быть старшей сестрой. Или очень близким другом семьи. Я не исчезну. Я просто перестану притворяться тем, кем не являюсь.
Это был самый трудный разговор в её жизни. Труднее, чем увольнение с первой работы, труднее, чем расставание с первым мужчиной. Потому что здесь на кону была не просто её жизнь, а хрупкая вселенная ребёнка, который уже потерял одного близкого человека.
Прошло полгода. Алиса живёт в своей квартире. Она вернулась к работе с новой энергией. Она встречается с Максимом. Но теперь это — другие отношения. Без претензий на идеальную семью. Они ходят в кино, обсуждают книги, иногда спят вместе. Иногда ругаются. Он учится видеть в ней Алису, а не «новую жену». Это больно и медленно.
Соня приходит к ней в гости. Они делают уроки. Иногда Алиса говорит: «Я не знаю, как бы поступила твоя мама. Но я думаю так…» И Соня слушает. Уже не как указания свыше, а как мнение другого, важного человека. Она снова начала называть её Алисой. И в этом имени теперь нет обиды, а есть уважение к дистанции и правде.
Алиса не стала мамой. Но она стала чем-то, возможно, более редким и ценным в наш век готовых решений и навязанных ролей — собой. Женщиной, которая нашла в себе смелость сказать: «Прости, я не могу сыграть эту роль. Но я могу быть собой рядом с тобой». И это оказалось труднее, но честнее. А честность, как выяснилось, — единственный фундамент, на котором можно что-то строить, что не развалится от первого же крика «Ты делаешь не так!».