– Мама, зачем ты приехала?
Невестка стояла в дверном проёме. Руки на бёдрах. Взгляд – как у охранника на проходной.
Я протянула коробку:
– Алине же день рождения. Испекла "Прагу".
Десять лет назад это началось. Тогда, в две тысячи шестнадцатом. Внучке исполнялось двадцать два. Я приехала поздравить. Два часа на электричке от Одинцово до Москвы. Туда и обратно – четыре часа пути. Но я не считала время. Для внучки ничего не жалко.
Невестка посмотрела на коробку:
– Мы заказали торт. Из кондитерской. Алина теперь следит за фигурой, ест только правильные десерты.
Я молчала. Три часа я пекла этот торт. Встала в шесть утра. Коржи делала с утра – три штуки. Каждый по двадцать минут в духовке. Крем сбивала сорок минут – руки болели, но я не останавливалась. Семьдесят лет мне было, но я старалась. Шоколадную глазурь варила отдельно. Какао настоящее купила – триста рублей за пачку, не пожалела денег.
Торт получился килограмм двести. Я взвешивала на кухонных весах. Красивый. Ровный. Такой, как Алина любила с детства.
– Можно я хотя бы поздравлю её? – спросила я.
Невестка взглянула на часы на руке. Посмотрела на меня. Покачала головой:
– У нас гости через час. Мы ещё не готовы. Квартиру не убрали, стол не накрыли.
– Я помогу, – сказала я. – Могу...
– Не надо. Мы сами справимся.
Она закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Тихо. Щелчок замка – и всё.
Я стояла на лестничной площадке. Коробка в руках. Торт внутри весил килограмм двести. Я чувствовала этот вес. Ехала два часа сюда. Пекла три часа утром. А увидела дверь – двадцать секунд.
Считала про себя: двадцать секунд разговора. Сто восемьдесят минут пекла. Сто двадцать минут ехала. Всего триста минут моей жизни. Двадцать секунд их.
Лестница пахла кошачьим туалетом. На седьмом этаже всегда так пахло. Я знала – жила здесь год после рождения Алины, помогала невестке с ребёнком. Меняла подгузники. Варила каши. Стирала пелёнки.
Спустилась на лифте. Вышла на улицу. Февраль. Минус двенадцать. Коробка холодная стала быстро.
На автобусной остановке села на лавочку. Коробка на коленях. Автобус придёт через пятнадцать минут. Потом электричка. Потом ещё автобус от станции до дома.
Руки замёрзли. Пальцы белые. Я сжала коробку сильнее.
В электричке обратно коробка стояла на коленях. Я смотрела в окно. Столбы мелькали. Я считала их. Не хотела считать слёзы.
Дома открыла коробку на кухонном столе. Торт целый. Красивый. Глазурь блестела. Я отрезала кусок. Сто граммов примерно. Положила на тарелку. Взяла вилку.
Жевала. Крем правильный получился. Не слишком сладкий. Алина не любила приторное. С пяти лет я помнила – она морщилась, если крем переслащённый.
Любила. Раньше.
Телефон лежал на столе рядом с тарелкой. Я смотрела на него. Хотела позвонить. Спросить: "Как праздник прошёл? Гости понравились?" Но вспоминала, как невестка смотрела на часы. Как говорила: "Мы ещё не готовы." Будто я отнимала их время. Будто я – помеха.
Съела кусок торта. Потом ещё один. Третий. Потом убрала остальное в холодильник. Килограмм торта. На неделю хватит.
На следующий день телефон молчал. Я ждала. Думала – Алина позвонит. Поблагодарит хотя бы. За то, что я приезжала. За то, что пекла. За то, что помнила.
Неделя прошла. Тишина в трубке.
Месяц.
Торт я доела за пять дней. Каждый вечер по куску. Сидела на кухне одна. Жевала. Смотрела на телефон.
Он не звонил.
Я поняла тогда: это не забывчивость. Это решение. Они решили – бабушка не нужна.
Через три месяца – День Победы. Я позвонила сама. Хотела поздравить. Трубку взял сын:
– Мам, мы на даче. Не до разговоров.
И отключился.
Я сидела с телефоном в руке. Смотрела на экран. Двенадцать секунд разговора. Я засекла по часам на стене.
Двенадцать секунд. Даже меньше, чем в прошлый раз.
Новый год. Первый без внучки.
Декабрь. Двадцать третье число. Я стояла в "Рив Гоше". Третий магазин за день. Искала платок.
Год назад Алина показывала мне фотографию в журнале. Глянцевом. Вырвала страницу. Положила на стол передо мной:
– Смотри, бабушка. Красивый, правда?
Я смотрела. Платок шёлковый. Розовые цветы на белом фоне. Тонкая работа.
– Красивый, – согласилась я. – Очень.
– Когда-нибудь куплю себе такой, – сказала Алина.
Я запомнила. Фотографию забрала. Хранила дома в ящике стола. Доставала. Смотрела. Думала – на день рождения подарю.
Но день рождения прошёл без меня. Тогда решила – на Новый год.
Три магазина обошла. В первом сказали – нет такого. Во втором – есть похожий, но другой расцветки. В третьем – "Рив Гоше" – нашла. Точно такой же, как на фотографии.
Пять тысяч рублей. Продавщица назвала цену. Я молчала. Пенсия моя – одиннадцать тысяч. Половина уйдёт.
– Беру, – сказала я.
Продавщица упаковала. Красивая коробка. Лента сверху.
Дома написала на открытке: "Алиночка, с Новым годом. Помню, ты хотела такой. Люблю. Бабушка."
Двадцать пятого декабря отнесла на почту. Отправила посылкой. Почтальон взвесил:
– Триста пятьдесят граммов. Двести рублей доставка.
Я заплатила. Получила квитанцию. Номер отправления записала в блокнот.
Отслеживала на почтовом сайте. Каждый день заходила. Смотрела статус.
"В пути" – три дня.
"В отделении назначения" – двадцать девятое декабря.
"Ожидает получения" – тридцатое декабря.
Тридцать первого статус не менялся.
Второго января – "Возврат отправителю. Отказ от получения."
Я смотрела на экран компьютера. Перечитывала. "Отказ от получения." Четыре слова.
Пятого января пришло уведомление – посылка в моём отделении.
Я пришла на почту. Очередь. Я встала последняя. Двадцать минут стояла. Дошла до окошка.
– Ваш паспорт, – сказала сотрудница.
Я протянула. Она пробила номер. Принесла коробку. Ту самую. С лентой. Помятая немного.
– Распишитесь.
Я расписалась. Взяла коробку. Держала в руках. Триста пятьдесят граммов. Пять тысяч рублей внутри. Двести рублей доставка туда. Двести обратно. Четыреста рублей на ветер.
Сотрудница смотрела на меня:
– Заберёте?
Я кивнула. Вышла из почты. Села на лавочку у подъезда. Холодно. Минус восемь. Я сидела. Держала коробку.
Поднялась домой. Открыла коробку на столе. Лента помялась. Я разгладила. Достала платок. Развернула.
Шёлк холодный. Розовые цветы на белом. Точно как на фотографии.
Я гладила платок руками. Складывала обратно. Убрала в шкаф.
Седьмое марта. Вечер. Я заказала букет через интернет. Сайт доставки цветов. Двадцать одна роза. По числу лет, что я знала Алину. Три тысячи рублей.
Ввела адрес. Алинин. Седьмой этаж. Квартира сорок три. Время доставки – с десяти до двенадцати восьмого марта.
Оплатила картой. Получила подтверждение.
Восьмого марта в одиннадцать утра позвонил курьер. Мне. На мой телефон.
– Здравствуйте. Я у адресата. Отказывается принимать букет. Что делать?
Я молчала. Слышала его дыхание в трубке.
– Алло? Вы слышите? – переспросил он.
– Слышу, – сказала я. – Что она сказала?
– Ничего. Просто сказала – не надо. И закрыла дверь.
– Оставьте себе букет, – сказала я.
– Серьёзно?
– Да.
– Спасибо, – сказал он. – Извините, что так вышло.
Я положила трубку. Три тысячи рублей. Двадцать одна роза. Курьер заберёт домой. Подарит жене. Или маме. Кому-то, кто примет.
Вечером восьмого марта я сидела на кухне. Смотрела на календарь. Восьмое марта. Красным обведено. Я помнила – в этот день всегда звонила Алине. С пяти лет её. Каждое восьмое марта. Двадцать один раз.
Двадцать второй раз она не захотела даже цветы взять.
На день рождения Алины – двадцать третье февраля – я не стала ничего отправлять. Просто позвонила. Утром. В девять часов.
Трубку взял сын. Мой сын.
– Мам, не надо.
– Я хочу поздравить внучку, – сказала я.
– Алина взрослая. У неё своя жизнь. Не лезь.
– Я не лезу. Я бабушка.
– Она не хочет общаться. Прости.
Он повесил трубку. Я посмотрела на часы. Сорок пять секунд разговора.
Меньше минуты. На двадцать третий день рождения внучки – меньше минуты.
Я сидела на кухне. Держала телефон. Слово "прости" звучало в голове. Не "она простит". А "ты прости". Прости за то, что любишь. Прости за то, что помнишь. Прости за то, что ты есть.
Коробка с платком лежала в шкафу на верхней полке. Я открыла шкаф. Достала коробку. Открыла. Платок лежал, как я его сложила. Аккуратно.
Пять тысяч рублей. Половина пенсии за тот месяц.
Закрыла коробку. Поставила обратно.
Каждый раз, когда открывала шкаф, видела эту коробку. Напоминание. Твои подарки не нужны. Твоя любовь не нужна. Ты не нужна.
Четыре года прошло с того Нового года с платком.
Май. Двадцатое число. Суббота. Я пошла в "Пятёрочку" за хлебом.
Вошла. Взяла корзинку. Пошла к полкам. Хлеб в дальнем углу. Я шла мимо молочного отдела.
Увидела её.
Алина стояла у холодильника с йогуртами. Профиль. Я узнала сразу. Волосы длиннее, чем четыре года назад. Распущенные. Лицо взрослое. Двадцать шесть лет ей было.
Сердце ударило. Один раз. Сильно. Потом застучало часто. Я слышала его в ушах.
Я замерла. Стояла посреди прохода. Люди обходили меня. Тележками задевали. Я не двигалась.
Алина смотрела на полку. Выбирала йогурт. Брала баночку. Читала состав. Ставила обратно.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Подошла. Встала рядом. Метр между нами. Может, полтора.
Хотела сказать "Алина". Открыла рот. Голос не вышел. Я просто стояла.
Она повернулась. Посмотрела на меня. Прямо в глаза.
Я видела – она узнала. Глаза расширились. На секунду. Одну. Я засекла. Потом сузились обратно.
Она отвернулась. Взяла йогурт с полки. Не тот, что смотрела. Первый попавшийся. Повернулась. Пошла к кассе.
Прошла мимо меня. Я чувствовала запах её духов. "Шанель". Я помнила этот запах. Дарила ей на восемнадцатилетие. Маленький флакон. Две тысячи рублей тогда стоил.
Она прошла. Не остановилась. Не сказала ни слова.
Я стояла у холодильника с йогуртами. Люди брали йогурты вокруг меня. Открывали дверцу холодильника. Закрывали. Я стояла.
Не знаю, сколько времени. Может, минута. Может, пять.
Продавщица подошла. Из молочного отдела. Бейдж на груди – "Света".
– Вам плохо? – спросила она.
Я посмотрела на неё. Покачала головой.
– Может, присесть? – предложила она. – У нас комната отдыха есть. Для покупателей.
– Не надо, – сказала я. – Спасибо.
Я пошла к выходу. Корзинку оставила. Пустую. Забыла про хлеб.
Вышла на улицу. Солнце. Тепло. Плюс восемнадцать. Я шла домой. Три квартала. Пятнадцать минут пешком.
Дома села на кухне. Смотрела в окно. Не помнила, зачем шла в магазин.
Вечером в дверь позвонили. Я открыла. Невестка. Та, что живёт в соседнем подъезде. В руках кастрюля.
– Ольга Петровна, принесла вам борщ, – сказала она. – Много наварила.
– Спасибо, – я взяла кастрюлю.
Невестка не уходила. Стояла в дверях.
– Вы сегодня в "Пятёрочке" были? – спросила она.
Я кивнула.
– Алину видели?
Я снова кивнула.
Невестка вздохнула:
– Она звонила мне. Сказала, что какая-то бабушка на неё таращилась. Испугалась даже.
Я молчала. Держала кастрюлю с борщом.
– Вы бы держались от неё подальше, Ольга Петровна, – продолжила невестка. – А то она сейчас нервная очень. Работа тяжёлая. Ей стресс не нужен.
– Хорошо, – сказала я.
– Поняли меня?
– Поняла.
Невестка ушла. Я закрыла дверь. Поставила кастрюлю на стол. Открыла крышку. Борщ густой. Пахнет хорошо.
Я не стала разогревать. Не хотелось есть.
Села за стол. Смотрела на кастрюлю.
"Какая-то бабушка" – сказала Алина невестке. Не "моя бабушка". Не "Ольга Петровна". Не "она". Какая-то.
Я считала в уме. Десять подгузников в день меняла, когда Алина была маленькая. Невестка работала. Я сидела с ребёнком. Полтора года. Пятьсот сорок семь дней. Десять подгузников в день. Пять тысяч четыреста семьдесят подгузников.
Я помню каждую бессонную ночь. Когда она болела. Температура. Я качала её. Пела песни. "Спят усталые игрушки". "Колыбельную медведицы". Двадцать раз за ночь вставала. Проверяла – дышит ли.
Я помню, как учила её ходить. Держала за ручки. Она делала шаг. Падала. Я поднимала. Снова. И снова. Триста раз за день. Я считала.
Я помню её первое слово. "Баба". Не "мама". "Баба". Она смотрела на меня. Улыбалась. Говорила: "Баба".
Теперь я – какая-то бабушка. От которой надо держаться подальше. Которая пугает.
Борщ остыл на столе. Я так и не разогрела. Вылила на следующий день в раковину.
Шесть лет прошло с того дня рождения, когда я приехала с тортом.
Каждый месяц я откладывала. Пять тысяч с пенсии. Одиннадцать тысяч приходит. Пять откладываю. Шесть остаётся. На еду, на коммуналку, на лекарства.
Я экономила. Покупала самое дешёвое. Хлеб – двадцать рублей буханка. Молоко – пятьдесят пять рублей пакет. Гречка – семьдесят рублей килограмм.
Складывала купюры в конверт. Белый. Почтовый. Лежал в ящике стола. Я доставала его каждое первое число месяца. Когда пенсия приходила.
Снимала наличными в банкомате. Одиннадцать тысяч. Три купюры по две тысячи. Одна пятитысячная. Отсчитывала пять тысяч. Клала в конверт.
Конверт толстел. Я считала. Перечитывала. Раскладывала купюры на столе. Стопками. По десять тысяч в стопке.
Тридцать месяцев копила. Сто пятьдесят тысяч собрала.
Думала – когда-нибудь пригодится. На свадьбу Алине. На первого ребёнка. На квартиру. На что-то важное.
Алине исполнялось тридцать. Двадцать третье февраля. Две тысячи двадцать четвёртый год.
Я узнала случайно. Встретила невестку в лифте. Ту, что в соседнем подъезде.
– У Алины скоро день рождения, – сказала она. – Тридцать лет. Серьёзная дата.
– Да, – ответила я.
Невестка вышла на своём этаже. Двери закрылись. Я поднималась на девятый. Думала.
Тридцать лет. Серьёзная дата. Я должна поздравить.
Двадцать второго февраля я достала конверт. Открыла. Пересчитала. Сто пятьдесят тысяч ровно. Тридцать купюр по пять тысяч.
Запечатала конверт. Написала на нём: "Алине. С днём рождения. Бабушка."
Взяла сумку. Положила конверт. Оделась. Поехала.
Два часа на электричке. Как десять лет назад. Только теперь не с тортом. С деньгами.
Доехала. Вышла на станции. Автобусом до их дома. Сто двадцать три рубля билет. Я запомнила.
Поднялась на седьмой этаж. Квартира сорок три. Позвонила в дверь.
Открыл сын. Мой сын. Пятьдесят девять лет ему. Седой. Усталый.
– Мам? – сказал он. – Что ты здесь делаешь?
– У Алины день рождения завтра, – ответила я. – Я хочу передать подарок.
– Какой подарок?
Я достала конверт из сумки. Протянула:
– Деньги. Копила. Сто пятьдесят тысяч. Пусть потратит на что хочет.
Сын не взял конверт. Смотрел на мои руки. На конверт.
– Нам не нужны твои деньги, мам.
– Это Алине. Не вам. Передай ей.
– Она не хочет ничего от тебя.
Я стояла с конвертом. Рука вытянута. Сто пятьдесят тысяч. Тридцать месяцев экономии. Шесть лет без мяса по праздникам. Шесть лет без новой одежды. Шесть лет без лекарств, которые не по льготе.
– Передай хотя бы, – я положила конверт на тумбочку в прихожей.
Сын взял конверт. Протянул мне обратно:
– Забери. Не делай из себя жертву.
– Я не делаю из себя жертву, – сказала я. – Я бабушка.
– Ты была бабушкой, – сказал он. – А теперь просто не лезь в нашу жизнь. Живи своей.
– Она моя внучка.
– Была. Десять лет назад. Теперь у неё своя жизнь. Ты ей не нужна.
Он сунул конверт мне в руки. Я держала. Пальцы сжали бумагу.
– Уезжай, мам. Пожалуйста. Не надо больше приезжать.
Дверь закрылась. Я стояла на площадке. Конверт в руках.
Спустилась на лифте. Вышла из подъезда. Села на лавочку у дома. Холодно. Минус пять. Февраль.
Сидела. Держала конверт. Сто пятьдесят тысяч внутри. Тридцать купюр. Тяжёлые. Невесомые.
Автобус до станции. Электричка обратно. Два часа. Я смотрела в окно. Конверт лежал в сумке.
Дома достала конверт. Положила в ящик стола. Закрыла ящик.
Больше не открывала этот ящик. Два года не открывала.
Зачем откладывать, если некому отдать? Зачем копить, если некому подарить?
Пенсию теперь трачу целиком. На еду. На лекарства. На коммуналку. Иногда на такси, когда спина болит сильно.
Конверт лежит в ящике. Сто пятьдесят тысяч. Пылятся.
Восемь лет прошло с того дня рождения с тортом.
У меня есть блокнот. Тонкий. В клеточку. Куплен в "Ашане" за сорок рублей.
В нём записи. Даты. Я веду учёт звонков.
Открываю блокнот. Смотрю на записи:
"23.02.2017 – позвонила сыну. Алина не подошла. 45 секунд."
"08.03.2017 – позвонила Алине. Сбросила. 0 секунд."
"09.05.2017 – позвонила сыну. Сказал – не до разговоров. 12 секунд."
Дальше. Ещё. Ещё.
Двадцать три записи. За восемь лет. От две тысячи семнадцатого до две тысячи двадцать четвёртого.
Я складываю секунды. Считаю.
Четыреста тридцать восемь секунд. Всего. За восемь лет.
Семь минут восемнадцать секунд. Я общалась с внучкой и сыном семь минут восемнадцать секунд за восемь лет.
Меньше одной минуты в год.
Сентябрь. Две тысячи двадцать четвёртый год. Пятнадцатое число. Суббота.
Я сидела у окна. Смотрела на дождь. Серый день. Холодный. Плюс десять. Ветер.
Думала – а вдруг.
Взяла телефон. Набрала номер. Алинин. Я помнила его наизусть.
Гудки. Один. Два. Три.
– Але? – голос Алины.
Я замерла. Она взяла трубку. Первый раз за восемь лет сама взяла.
Молчала. Слушала её дыхание. Ровное. Спокойное.
– Але? Кто это? – повторила она.
– Алина, – сказала я. – Это я. Бабушка.
Тишина. Долгая. Я считала секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.
Слышала её дыхание. Сбилось. Чаще стало.
– Зачем ты звонишь? – спросила она.
Не "здравствуй". Не "как дела". Не "давно не говорили". Зачем.
– Я хотела узнать, как ты, – ответила я.
– Хорошо у меня. Можешь не беспокоиться.
Голос холодный. Ровный. Чужой.
– Алиночка, может, встретимся? – спросила я. – Я так давно тебя не видела. Четыре года с той встречи в магазине.
– Не надо. У меня нет времени.
– Я могу приехать когда тебе удобно. В любой день. В любое время.
– Мне никогда не будет удобно.
Я молчала. Пальцы сжимали телефон. Белые от напряжения.
– Почему? – спросила я. – Что я сделала?
– Ничего ты не сделала, – ответила она. – Просто мне не нужна бабушка, которая...
Она замолчала. Не договорила.
– Которая что? – переспросила я.
Гудки. Она повесила трубку.
Я сидела с телефоном у уха. Слушала гудки. Ровные. Бесконечные.
Посмотрела на часы. Одна минута двадцать три секунды разговора.
Открыла блокнот. Записала:
"15.09.2024 – позвонила Алине. Говорили 1 мин 23 сек. Повесила трубку на полуслове."
Двадцать четвёртая запись.
Я сложила время всех разговоров заново. Четыреста тридцать восемь секунд плюс восемьдесят три секунды.
Пятьсот двадцать одна секунда. Восемь минут сорок одна секунда за восемь лет.
Меньше девяти минут. На внучку, которую я вырастила. Которую я любила двадцать два года.
Закрыла блокнот. Положила в ящик стола. Туда, где конверт со ста пятьюдесятью тысячами.
Хотела написать на последней странице: "Больше не звонить."
Взяла ручку. Открыла блокнот на последней странице.
Рука не поднялась.
Закрыла блокнот. Убрала в ящик.
Десять лет прошло с того дня рождения с "Прагой".
Февраль. Две тысячи двадцать шестой год. Девятое число. Понедельник.
Я привыкла. К тишине. К пустоте. К тому, что внучки нет в моей жизни.
Не помню, когда именно перестала ждать. Может быть, после того звонка в сентябре двадцать четвёртого. Может, раньше. Но ждать перестала.
Телефон лежал на тумбочке у кровати. Всегда заряженный. Я следила – заряд не меньше пятидесяти процентов. Просто привычка. На всякий случай.
Утро. Девять часов двадцать минут. Я пила чай на кухне. Смотрела в окно. Снег падал. Крупный. Красиво.
Телефон зазвонил.
Я вздрогнула. Чай расплескался на стол. Я встала. Пошла в комнату.
Телефон на тумбочке. Экран светится. Номер незнакомый. Московский код. Я не знала этот номер.
Взяла трубку:
– Але?
– Бабушка?
Голос Алины. Я узнала за секунду. Хоть десять лет прошло с последнего раза, когда я его слышала. Два года с того сентябрьского звонка.
Сердце ударило. Один раз. Сильно. Потом остановилось на секунду. Потом застучало часто. Я слышала его. Громко.
– Алина? – переспросила я.
– Да. Это я.
Я села на кровать. Медленно. Ноги ослабли. Руки задрожали. Телефон чуть не выпал. Я сжала его сильнее.
– Что случилось? – спросила я.
Первая мысль – что-то плохое. Авария. Больница. Иначе зачем звонить.
– Ничего не случилось, – ответила Алина. – Всё хорошо. Я просто... я хотела сказать тебе кое-что.
Голос дрожал. У неё тоже. Я слышала.
– Слушаю, – сказала я.
– Три недели назад у меня родилась дочка.
Я молчала. Слова доходили медленно. Будто издалека. Дочка. У Алины. Родилась. Три недели назад.
Я – прабабушка.
– Бабушка, ты слышишь меня? – переспросила Алина.
– Слышу.
– Я назвала её Ольгой. В твою честь.
Комната поплыла перед глазами. Я зажмурилась. Открыла. Всё то же. Обои. Шкаф. Окно со снегом.
– Почему? – только и смогла спросить.
– Потому что... – Алина замолчала. Я слышала её дыхание. – Потому что я вспомнила. Всё вспомнила. Как ты пекла торты мне. Как возила в цирк на мой день рождения. Помнишь? Мне было семь лет. Ты купила билеты. Дорогие. В первый ряд. Я до сих пор помню тех клоунов.
Я помнила. Три тысячи рублей билеты стоили. Половина пенсии тогда. Но я купила. Потому что Алина хотела в цирк.
– Помню, – сказала я.
– И как ты сидела ночами, когда я болела, – продолжила Алина. – Мама работала. Папа тоже. А ты приезжала. Жила у нас неделями. Я температурила. Ты не спала. Я помню твой голос. Ты пела мне "Спят усталые игрушки".
Я молчала. Слёзы текли по лицам. Беззвучно. Я не вытирала.
– Когда родила Олечку, – сказала Алина, – первое, о чём я подумала – ты. Что ты делала для меня всё. Всё, что могла. Больше, чем могла. А я... я даже трубку не брала десять лет.
– Алиночка... – начала я.
– Не надо, – перебила она. – Не надо меня утешать. Не надо говорить, что всё нормально. Потому что ненормально. Я была чудовищем. Я знаю.
Голос сорвался. Она плакала. Я слышала.
– Я не жду, что ты простишь, – сказала она сквозь слёзы. – Я не жду ничего. Я просто звоню, потому что... хочу, чтобы ты приехала. Познакомилась с Олечкой. Со своей правнучкой. Если согласишься.
Я смотрела на стену. На календарь. Девятое февраля две тысячи двадцать шестого года. Красным обведено.
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Я считала когда-то. В блокноте записывала.
– Приедешь? – спросила Алина тихо.
– Приеду, – сказала я.
Прошла неделя.
Я была у них в субботу. Шестнадцатое февраля. Поехала на электричке. Два часа. Как всегда.
Дверь открыла Алина. Худая. Бледная. Круги под глазами. Я узнала этот взгляд – молодая мать, не высыпается.
– Здравствуй, бабушка, – сказала она.
– Здравствуй, – ответила я.
Мы стояли в дверях. Смотрели друг на друга. Десять лет между нами. Видимые. Невидимые.
– Проходи, – сказала она.
Я вошла. Сняла обувь. Повесила куртку.
В комнате в кроватке спала малышка. Крошечная. Я подошла. Посмотрела.
Лицо красное. Кулачки сжаты. Дышит ровно.
– Можно взять? – спросила я.
– Конечно, – ответила Алина.
Я наклонилась. Взяла малышку на руки. Осторожно. Голову поддерживала. Как учили в роддоме тридцать три года назад, когда Алина родилась.
Маленькая Оля. Три килограмма двести граммов при рождении, сказала Алина. Сейчас три семьсот. Набрала за три недели.
Я качала её. Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Серые глаза. Как у Алины в детстве.
Мы сидели на диване. Я держала Олю. Алина рядом. Молчали. Я смотрела на ребёнка.
Алина заварила чай. Принесла печенье. "Юбилейное". Я помнила – сама покупала такое всегда, когда Алина приходила в гости в детстве.
Пили чай. Оля спала у меня на руках. Тёплая. Дышала тихо.
Мы не говорили про десять лет. Про торт, который она не приняла. Про платок за пять тысяч, который вернулся. Про цветы, которые курьер забрал себе. Про встречу в "Пятёрочке", где она сделала вид, что не знает меня. Про конверт со ста пятьюдесятью тысячами, который сын вернул.
Мы сидели. Пили чай. Смотрели на Олю.
Всё как будто встало на свои места. Но не совсем.
Я уехала вечером. Алина проводила до двери:
– Спасибо, что приехала.
– Не за что, – ответила я.
– Приедешь ещё?
– Если позовёшь.
– Позову. Обязательно.
Дома я легла спать рано. Устала. Два часа туда. Четыре часа у них. Два часа обратно.
Телефон зазвонил утром. Воскресенье. Алина.
– Бабушка, как доехала?
– Хорошо, – ответила я.
– Оля тебя вспоминала. Плакала весь вечер. Только когда я спела ей "Спят усталые игрушки", успокоилась. Так, как ты пела.
Я улыбнулась. Впервые за десять лет улыбнулась, когда говорила с Алиной.
С тех пор она звонит каждый день. Утром или вечером. Рассказывает про Олю. Присылает фотографии. Двадцать фото в день. Иногда больше.
Я приезжаю раз в неделю. По субботам. Сижу с малышкой. Алина спит в это время. Отсыпается. Я качаю Олю. Пою ей. Меняю подгузники.
Пеку торты. "Прагу". Как раньше. Алина ест. Говорит – вкусно. Как в детстве.
Но извинений не было.
Ни разу за эти недели она не сказала "прости". Не объяснила – почему десять лет молчала. Почему не брала трубку. Почему вернула подарки. Почему в магазине прошла мимо.
Делает вид, будто этих лет не было. Будто я просто уезжала в отпуск длинный. И вернулась.
Вчера она позвонила:
– Бабушка, можешь посидеть с Олей в субботу? Нам с мужем надо по делам.
– Конечно, – ответила я.
– Спасибо. Ты меня очень выручаешь.
Легко так. Просто. Будто я не десять лет ждала хоть одного звонка. Будто между нами ничего не было.
Конверт со ста пятьюдесятью тысячами до сих пор лежит в ящике стола. Я не сказала Алине про него. Не знаю – надо ли. Она не спрашивала.
Блокнот с записями звонков тоже там. Двадцать четыре записи. Восемь минут сорок одна секунда за восемь лет. Теперь звоним каждый день. По пять-десять минут. За неделю уже больше часа набежало.
Но те восемь лет никуда не делись. Они есть. Между нами. Невидимые.
Прошла неделя с того первого визита. Алина звонит. Зовёт. Присылает фотографии Оли. Я приезжаю. Сижу с правнучкой. Пеку торты. Качаю малышку. Пою ей песни.
Отношения вроде наладились. Но не до конца.
Алина не извинялась. Не объясняла. Ведёт себя так, будто десяти лет разрыва не было. Будто мы всегда общались.
А я молчу. Боюсь спросить. Боюсь – вдруг снова оттолкнёт. Вдруг эти звонки прекратятся. Вдруг Оля исчезнет из моей жизни, как исчезла Алина.
Правильно я сделала, что приняла их обратно? Или надо было держаться? Требовать объяснений? Извинений?
Или мне просто радоваться, что внучка вернулась, и не копаться в прошлом?
Девочки, что скажете?