Гудки. Длинные, тягучие, как тот кисель, который она варила по утрам. Антонина стояла посреди коридора, прижимая телефон к уху так крепко, что пальцы затекли. Один гудок. Второй. Третий.
Она сама давно стала бабушкой. И только сейчас – в это обычное ноябрьское утро, пахнущее сыростью и прелой листвой за окном – поняла то, что должна была понять еще тогда.
Четвёртый гудок оборвался.
– Алло? – голос на том конце был тихий, надтреснутый. Голос женщины, которой давно перевалило за восемьдесят и которая никогда не говорила лишнего.
– Бабушка, – сказала Антонина. – Это я. Мне нужно тебе кое-что сказать.
***
…Будильник звенел в шесть утра. Старый, механический, с облупившейся краской на корпусе – он стоял на бабушкиной тумбочке и дребезжал так, что слышно было через две стены.
Тоне было семь, когда она пошла в первый класс. Начало семидесятых. Родители работали на швейной фабрике – в основном в первую смену. Они уходили, когда за окном ещё стояла чернильная темнота, и возвращались, когда Тоня уже спала, свернувшись калачиком под байковым одеялом.
Между этими двумя моментами была бабушка.
Екатерина Павловна – тогда ей не было и пятидесяти, но казалась старше. Невысокая, сухощавая, с вечно поджатыми губами и взглядом, который скользил мимо, никогда не задерживаясь надолго. Она жила с ними в двухкомнатной хрущёвке на четвёртом этаже без лифта – занимала проходную комнату, где стояла узкая панцирная кровать, накрытая вязаным покрывалом, и старый комод с треснувшим зеркалом.
Бабушка не была злой. Она просто была молчаливой. Такой молчаливой, что иногда Тоне казалось – бабушка живёт в каком-то своём мире, отдельном от всех, и в этот мир нет входа. Она не рассказывала сказок на ночь. Не гладила по голове просто так, без причины. Когда Тоня болела, бабушка ставила градусник, давала таблетку, варила куриный бульон – но делала это так же молча, без лишних слов, без объятий, без «бедная моя девочка».
Тоня выросла, думая, что бабушки такие и бывают. Есть на свете – и ладно.
Каждое утро начиналось одинаково.
В шесть часов дребезжал будильник. Бабушка вставала – Тоня слышала, как скрипит пружинами старая кровать, как шаркают по полу войлочные тапочки, как щёлкает выключатель в коридоре. Потом – возня на кухне. Звяканье кастрюли, шум воды, чирканье спички о коробок. В квартире пахло газом, потом – разогретым молоком, потом – густой овсянкой, которую бабушка варила на медленном огне, помешивая деревянной ложкой с потемневшей от времени ручкой.
В шесть тридцать бабушка появлялась в дверях детской.
– Вставай.
Одно слово. Не «доброе утро», не «выспалась?», не даже «пора». Просто: вставай.
Тоня открывала глаза. За окном – серость. Зимой – чёрная, плотная, как вата. Весной и осенью – сизая, с отблесками фонарей. Летом и в каникулы бабушка её не будила. Но все остальное время – как по часам.
Тоня сползала с кровати. Линолеум был холодный, она морщилась, натягивала шерстяные носки – бабушка вязала их сама, толстые, колючие, но тёплые. Шла в ванную. Чистила зубы пастой «Поморин», которая пахла мятой и почему-то немного мылом. Умывалась. Смотрела на себя в зеркало – худая, нескладная, с тонкими косичками, растрепавшимися за ночь.
Косички.
Это было самое странное в утрах. Самое непонятное. То, о чём Тоня никогда не думала – и вот сейчас, столько лет спустя, вдруг вспомнила.
Бабушка заплетала ей косички.
Каждое утро. Шесть лет.
Тоня выходила из ванной, садилась на табуретку в коридоре. На стене висело мутное зеркало с отбитым уголком, под ним – полочка с расчёской и коробкой невидимок. Бабушка вставала позади, брала расчёску – деревянную, с редкими зубцами – и начинала расчёсывать.
Волосы у Тони были тонкие, русые, вечно спутанные. Бабушка не дёргала – работала медленно, осторожно, разбирая прядь за прядью. Тоня сидела, болтала ногами, смотрела в зеркало. Видела своё лицо – сонное, недовольное. И бабушкино – сосредоточенное, с поджатыми губами, с морщинками вокруг глаз.
Бабушка молчала. Тоня молчала тоже. О чём говорить? Не о чем.
Расчёска. Разделить на три пряди. Левая наверх, правая наверх, левая наверх. Бабушкины пальцы двигались быстро, привычно – наверное, она заплетала косы тысячу раз ещё до того, как родилась Тоня. Может, своей дочери – Тониной маме. Может, себе самой, когда-то давно, в той жизни, о которой бабушка никогда не рассказывала.
В конце – резинка. Тугая, красная, с облупившимися пластмассовыми шариками на концах. Бабушка заматывала её в три оборота, чтобы держалась весь день. Потом вторая коса – так же молча, так же сосредоточенно. Потом – лёгкий хлопок по плечу.
– Иди ешь.
Тоня шла. На кухне её ждала овсянка – в глубокой тарелке с голубой каёмкой, той самой, которая потом разбилась, когда Тоне было четырнадцать, и бабушка промолчала, только собрала осколки и выбросила. Рядом с тарелкой – кружка молока, ломоть белого хлеба с маслом, посыпанный сахаром.
Тоня ела. Бабушка стояла у окна, глядя куда-то во двор. О чём она думала? Тоня никогда не знала. Никогда не спрашивала.
Потом – портфель. Бабушка сама его проверяла, пока Тоня доедала. Учебники, тетради, пенал. Дневник. Сменка в мешке из ситца в горошек – бабушка сшила его сама, на старой «Зингер» с чугунной педалью. Всё на месте.
– Одевайся.
Тоня натягивала форму – коричневое платье, чёрный фартук по будням, белый по праздникам. Бабушка стояла рядом, ждала. Когда Тоня застёгивала пальто – кривовато, не на ту пуговицу – бабушка молча переделывала. Не ругала. Просто застёгивала правильно.
– Иди.
Тоня подхватывала портфель и уходила.
Она не оборачивалась. Ни разу за шесть лет. Просто открывала дверь и бежала вниз по лестнице – ступеньки были стёртые, щербатые, и где-то между вторым и третьим этажом всегда пахло кошками. Внизу её ждала Светка из параллельного – чтобы идти в школу вместе, потому что одной скучно.
Бабушка оставалась в дверях. Стояла, пока не хлопнет подъездная дверь. Тоня не видела этого – она узнала случайно, много лет спустя, когда мать как-то обмолвилась: «А ведь она провожала тебя каждое утро. Стояла и смотрела. Я из окна видела».
Тоня тогда пожала плечами. Ну и что? Все бабушки так делают. Наверное.
Шесть лет – «вставай», «иди ешь», «одевайся», «иди».
И ни одного «спасибо».
Тоня не говорила его. Не потому что была жестокой или неблагодарной. Просто не замечала. Бабушка была частью утра – как скрипучий будильник, как холодный линолеум, как запах овсянки. Она была фоном. А фон не благодарят.
***
Тоня выросла. Окончила школу, потом институт. Вышла замуж, родила дочь. Обычная жизнь, каких миллионы.
Бабушка старела где-то на периферии этой жизни. Они виделись по праздникам – на Новый год, на дни рождения. Бабушка сидела в углу, пила чай, молчала. Иногда дарила Тоне деньги в конверте – «на хозяйство». Тоня брала, говорила «спасибо» – автоматически, как говорят продавщице в магазине.
Они не были близки. Никогда не были. Между ними не случилось того, что случается между бабушками и внучками в книгах – никаких тёплых вечеров с пирогами, никаких секретов, никаких «ты моя самая любимая». Бабушка Катя просто была. Молчаливая, отстранённая, непонятная.
Когда бабушке исполнилось восемьдесят, Тоня приехала с цветами. Полина тогда была совсем крохой – сидела на коленях у прабабушки и пыталась стянуть салфетку со стола. Посидели за столом, выпили чаю с покупным тортом. Бабушка сказала: «Спасибо, что приехала». Тоня удивилась – это была самая длинная фраза за последние годы.
Потом Полина подросла.
Дочь Тони – Маша – работала в офисе, пропадала допоздна. Муж Маши работал ещё больше. И вот однажды Маша позвонила:
– Мам, ты не могла бы Полину в школу собирать? Хотя бы первый год, пока мы не разберёмся с графиком…
***
Тоня согласилась.
Будильник звенел в шесть утра.
Тоня лежала в темноте, глядя в потолок. За окном – ноябрьская чернота, фонари во дворе, мокрый блеск асфальта. Она полежала ещё минуту, слушая, как затихает звон. Потом встала.
Полина спала в соседней комнате – бывшей детской Маши, теперь переделанной для внучки. Розовые обои, плюшевые мишки на полке, ночник в виде облака. Всё не так, как было у Тони в детстве. Но почему-то так похоже.
Тоня прошла на кухню. Щёлкнула выключателем – свет резанул глаза. Достала кастрюлю, налила молоко, поставила на плиту. Овсянка. Она даже не думала, что готовить – руки сами потянулись к пачке хлопьев. Как будто она снова в той квартире, на четвёртом этаже без лифта, и сейчас в дверях появится маленькая сонная девочка с растрёпанными волосами.
Только теперь эта девочка – Полина. И сонная женщина у плиты – она сама.
В шесть тридцать Тоня пошла будить внучку.
Полина спала, свернувшись клубочком, натянув одеяло до подбородка. Тоня постояла в дверях, глядя на неё. Русые волосы разметались по подушке – тонкие, мягкие, как и у Тони в детстве. Рот приоткрыт, ресницы подрагивают.
– Вставай, – сказала Тоня.
И осеклась.
Это слово – оно прозвучало как-то иначе. Не сухо, не требовательно. Но – точно так, как говорила бабушка Катя. Один в один.
Полина открыла глаза. Улыбнулась.
– Доброе утро, бабушка!
Тоня моргнула. В груди что-то дрогнуло.
– Доброе утро, – сказала она. – Иди умывайся.
Пока Полина была в ванной, Тоня приготовила завтрак. Овсянка – в тарелке с жёлтым ободком, других в доме не было. Рядом – чашка молока. Бутерброд с маслом и сыром. Она накрыла на стол, расставила всё аккуратно – и вдруг замерла, глядя на эту картину.
Тарелка, чашка, бутерброд. Стул, придвинутый к столу. Салфетка. Ложка.
Сколько раз бабушка Катя вот так же накрывала для неё? Сколько раз стояла у плиты в шесть утра, помешивая кашу деревянной ложкой, глядя в окно на чёрный двор? И о чём думала?
Тоня не знала. Никогда не спрашивала.
Полина прибежала из ванной – щёки розовые, волосы мокрые на висках.
– Я голодная!
– Садись.
Полина села. Начала есть – быстро, по-детски, роняя крошки на стол. Тоня стояла у окна. За окном – серое небо, голые деревья, лужи с жёлтой пеной опавших листьев. Она думала о том, что надо бы кофе налить, но почему-то не двигалась. Просто стояла и смотрела в окно.
– Бабушка?
– М?
– А почему ты на улицу смотришь?
– Просто так.
Полина пожала плечами и продолжила есть.
Потом – косички.
Тоня взяла расчёску – пластмассовую, современную, с мягкими зубчиками. Полина села на табуретку в прихожей, болтая ногами. Тоня встала позади.
Волосы у Полины были тонкие, чуть вьющиеся на концах. Пахли детским шампунем – клубничным, приторно-сладким. Тоня осторожно провела расчёской – раз, другой, третий. Распутала узелок на затылке. Полина не дёрнулась, не пискнула – только болтала ногами, напевая что-то себе под нос.
Разделить на три пряди. Левая наверх, правая наверх. Пальцы Тони двигались медленно – не так ловко, как у бабушки Кати. Она давно никому не заплетала косы. Отвыкла.
Но руки помнили.
Они помнили, как это делалось – прядь за прядью, туго, чтобы не растрепалось до вечера. Помнили лёгкий хлопок по плечу – «готово». Помнили всё то, что Тоня думала, что забыла.
Она закончила первую косу, закрепила резинкой – розовой, с пластмассовыми бабочками. Начала вторую. Полина всё пела своё – что-то из мультика, Тоня не знала слов.
– Бабушка, – сказала вдруг Полина, – а ты умеешь заплетать как у Эльзы?
– Как у кого?
– Из мультика. Такую косу, сбоку.
– Нет, – сказала Тоня. – Я умею только обычные.
– Ладно, – легко согласилась Полина. – Обычные тоже красивые.
Тоня закончила вторую косу. Погладила Полину по голове – машинально, не думая. Полина обернулась, посмотрела снизу вверх.
– Спасибо, бабушка.
Тоня замерла.
Это было сказано так просто. Так легко. Как будто ничего не стоило – произнести эти два слова.
– Пожалуйста, – сказала Тоня севшим голосом.
Полина соскочила с табуретки, побежала к двери. Тоня помогла ей надеть куртку, застегнула молнию, поправила шапку.
– Иди, – сказала она.
Полина чмокнула её в щёку – быстро, по-птичьи – и выскочила за дверь.
Тоня осталась в коридоре.
***
Она стояла, прислонившись к стене, и слушала, как стучат по лестнице Полинины шаги. Вот они стали тише. Вот хлопнула подъездная дверь. Тишина.
Тоня не двигалась.
«Спасибо, бабушка».
Она пыталась вспомнить – говорила ли это сама? Хоть раз? Хоть однажды за шесть лет?
Нет.
Она точно знала – нет.
Тоня закрыла глаза. Перед ней возникла бабушка Катя – не старая, не согнутая годами, а та, из детства. Сухощавая, с поджатыми губами. Стоит в дверях, смотрит ей вслед. Тоня убегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Не оборачивается.
Бабушка ничего не говорила. Не просила. Не требовала. Просто делала – молча, изо дня в день. А Тоня принимала это как воздух. Как данность. Как фон.
И теперь, столько лет спустя, стояла в собственном коридоре и понимала: всё это время бабушка любила её. По-своему. Молча. Косичками по утрам. Овсянкой на плите. Проверенным портфелем. Взглядом вслед из дверного проёма.
Просто Тоня не умела это видеть.
Она подошла к телефону. Руки дрожали.
Бабушке было уже хорошо за восемьдесят. Она жила одна, в той самой квартире – родители Тони умерли давно, а бабушка всё держалась. Упрямая, молчаливая. Отказывалась переезжать. «Мне здесь хорошо», – говорила она, и это было всё.
Тоня звонила ей по воскресеньям. Разговоры были короткими.
Сейчас был вторник. Утро вторника.
Тоня набрала номер.
Гудки.
Один. Два. Три.
Сердце стучало где-то в горле.
– Алло?
Голос – тихий, надтреснутый. Чужой и родной одновременно.
– Бабушка, – сказала Тоня. И замолчала. Слова застряли.
– Тоня? Что-то случилось?
– Нет. То есть да... – она сглотнула. – Бабушка, ты помнишь, как собирала меня в школу?
Тишина. Долгая, звенящая.
– Помню, – сказала бабушка задумчиво.
– Шесть лет. Каждое утро. Овсянка. Косички. Портфель.
– Да.
– Я ни разу не сказала тебе спасибо.
Снова тишина. Тоня слышала только своё дыхание – громкое, неровное. И где-то далеко – бабушкино. Тихое. Почти неслышное.
– Я знаю, – сказала бабушка.
– Почему ты никогда не сказала мне? Не напомнила?
– Зачем?
– Я должна была понимать…
– Тонечка, – сказала бабушка.
Тоня замерла. Бабушка не называла её так уже очень давно. Может, с самого детства.
– Тонечка, – повторила Екатерина Павловна. – Я не ждала «спасибо».
– Почему?
– Ты – моя внучка. Я делала то, что должна была.
– Но…
– Я видела, как ты ела мою кашу. Как убегала в школу. Как росла. Этого хватало.
Тоня прижала ладонь ко рту. Слёзы текли по щекам – горячие, неостановимые.
– Бабушка, – сказала она сквозь слёзы. – Спасибо. Спасибо за всё. За овсянку каждое утро. За косички. За то, что проверяла портфель. За то, что стояла в дверях и смотрела мне вслед. Я не знала, что ты смотрела. Я только сейчас поняла.
– Спасибо, что вставала в шесть утра. Спасибо, что никогда не жаловалась. Спасибо, что любила меня – даже когда я не понимала, что ты любишь. Даже когда не чувствовала этого. Спасибо, что была рядом. Всегда.
На том конце провода – тишина.
Потом – тихий вздох.
– Тонечка, – сказала бабушка. Голос дрогнул. Впервые за все годы, что Тоня её помнила. – Я всегда это знала.
– Что знала?
– Что ты меня любишь. Просто не умеешь говорить. Как я.
Тоня всхлипнула.
– Мы обе не умеем, да?
– Не умеем, – согласилась бабушка. И вдруг добавила: – Но теперь – умеешь.
Они молчали. Минуту, может две. Тоня слушала бабушкино дыхание – тихое, ровное. Живое.
– Бабушка, – сказала она наконец. – Можно я приеду? Сегодня?
Пауза. Долгая.
– Приезжай, – сказала Екатерина Павловна. И добавила – так тихо, что Тоня едва расслышала: – Я сварю кисель. Тот самый.
***
Подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️