Я проснулась от тревожного и ужасного сна. Черная рука, настойчиво стучащая в нашу дверь. Проснулась в холодном поту, сердце с бешеной частотой колотилось внутри. Рассказать Вячеславу? О, нет. Он бы только посмеялся, сказал, что это просто нервы. А я… я чувствовала, что это дурное предзнаменование. Зря, наверное, не позвонила маме. Она бы объяснила, что к чему. Неестественный настойчивый стук, незваный гость, беда…
Вечером он подошел ко мне, когда я готовила ужин. С этой своей привычной, легкой улыбкой.
— Марин, нам нужно поговорить.
Я заулыбалась в ответ. Скоро же наша кожаная свадьба, я уже предвкушала его сюрприз. Подарок, наверное, приготовил. Помню, какие у него глаза загорелись, когда он увидел, как я восхищалась той кожаной сумкой в витрине…
— Я слушаю тебя, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ласково.
— Я… я помог Лизе и ее дочерям. Машины им купил.
Я замерла. Купил? Две машины? Это же сестра его, Лиза, которую я… если честно, не очень-то жаловала. А ее дочери, эти вечно недовольные, вечно чем-то недовольные девицы… Они-то всегда считали, что их дядя мог бы найти жену «получше». То есть, меня.
Эта история тянулась с самого начала. До свадьбы, когда Вячеслав жил с матерью в их тесной двушке, он чуть ли не всю зарплату отдавал Лизе. Она, мать-одиночка, никак не могла найти себе место после колледжа, а ее две дочери, ну, эти… вечные студентки. Ну, или как там это называлось. После того, как я, с моими неплохими доходами, появилась в его жизни, он, конечно, переехал ко мне. Но вот эта финансовая помощь родственникам… она не прекратилась. Просто теперь на мои деньги претендовала и "наша новая семья".
Он стал часто просить у меня деньги. На маму, на сестру, на племянниц. Суммы солидные. Я пыталась возразить.
— Вячеслав, почему они сами себя не обеспечивают? Им же не по двадцать лет.
— Ну, мама… знаешь, она болеет, пенсия маленькая. Лиза – мать-одиночка. А девочки… — он замялся, — свекровь их называет «бедными сиротами», потому что отец их бросил, когда они маленькие были.
А сам, я знала, тайно подкармливал их, насколько хватало его зарплаты.
Но вот зарплату ему урезали. И тут – такой жест. Две машины. Я почувствовала, как шестое чувство, то самое, что предупреждало меня во сне, начало кричать.
— Вячеслав, откуда у тебя деньги на две машины?
Он вздохнул.
— Я взял с твоей карты.
С моей карты? Я доверяла ему. У меня их две было: одна основная, которую он знал, а вторая… личная. Которую я хранила для особых случаев. Для нашей мечты.
— И как ты собираешься вернуть? — мой голос стал немного резче, чем я хотела. — И почему именно две одинаковые машины?
— Ну, девочки… они захотели одинаковые. Для фоток. Чтобы красиво было. А Лиза… ей скоро пятьдесят, а девочки уже взрослые, — он попытался пошутить. - а мы еще накопим.
Я опешила. Это было… безрассудство. Чистое, незамутненное безрассудство.
— Миша, ты понимаешь? Они же совершенно не приспособлены к жизни! Они сядут тебе на шею! А наши деньги… наши сбережения на загородный дом?
Его шутка про «копить дальше» прозвучала глупо и оскорбительно. Я поняла: деньги не вернуть. Но моральное удовлетворение… хоть какое-то.
— Купи продукты, пожалуйста. Холодильник пустой.
— Денег нет, Марин. — Он как ни в чем не бывало. — Ты купи на свои, потом сочтемся.
— На моих денег почти не осталось, — спокойно ответила я. — Я уже поужинала. А ты… вари себе сам.
Следующий вечер.
— Марин, а ужин?
— Ты не купил продукты, Миша.
— Ну, там кое что еще осталось…
— Я съела последние два яйца. Не собираюсь страдать из-за того, что ты раздал мои деньги.
— А что же мне есть? — его голос зазвучал почти вопросительно.
— Позвони племянницам. Попроси прокатить. На новых машинах. И накормить в благодарность.
Он замер. Я видела, что его задело.
— Хоть каши свари, пожалуйста…
— Я уже поела. Вари сам. Там только манка осталась.
В итоге он смог сделать себе пару бутербродов с маслом.
Утро. Я ушла на работу раньше. Позавтракала в кафе. Он, голодный и злой, обнаружил, что машины нет. Моей машины.
— Ты куда?! — крикнул он мне вслед.
— На работу. А тебя… пусть племянницы тебя катают. В знак благодарности.
Я знала, что у него на карте денег – только на билет в один конец. На работе он занял немного до зарплаты. Купил пельменей, яиц, батон и бананов. Может, "отойдет" сегодня вечером, – рассчитывал он.
Пришел домой. Я снова поужинала вне дома.
— Марин, ты мне ничего не приготовила?
— А зачем? У меня сейчас свои дела. Сериал смотрю.
Его ужин состоял из трех вареных яиц и двух бананов. Так, между прочим, он, впервые осознал серьезность своих поступков. Потратил не только свои, но и мои деньги. На двух девушек, которым обещал еще и кредит помочь выплатить. Импульсивно. Недальновидно. Думал, что любящая жена, как и раньше, простит. Но я… я больше не та Марина из прошлого.
Он как будто Шариков. Вечно голодный. Вечно ищущий, где бы "подкормиться". И теперь он понял: «кормушка» закрылась. Жена перестала его обеспечивать. Сколько это будет длиться?
Он подошел ко мне после своего скромного ужина.
— Марин, давай прекратим эту ссору…
— Какую ссору? — я сделала вид, что ничего не произошло. — Объясни мне, пожалуйста. Ты взял мои деньги, отдал другим. Критическое мышление у тебя работает нормально. Но почему ты думаешь, что формат отношений останется прежним? Я тебя содержу…
Он привык. Привык, что его "хотелки" исполняются. Сначала матерью, потом мной. И тут… этот период "халявы" закончился.
— И что дальше? — спросил он, полностью недоумевая.
— Не исключаю развода, — спокойно ответила я.
— Но… мы же любим друг друга!
— Люби кого хочешь. Только отдельно. Живи отдельно. Я намекнула ему на возвращение к матери.
У него началась паника. Его двушка с матерью, где кухня – его единственное пристанище. Снять жилье на его зарплату? Невозможно. Он пытался говорить спокойно, но его единственной мыслью оставалось острое чувство голода, которое не могли утолить яйца с бананами.
Он понял: назад дороги нет. И украденные деньги не вернуть.
— Эти деньги, — сказала я, — станут моим "подарком" на кожаную свадьбу. Я больше не хочу играть в эти игры. Собирай вещи. Твоя родня, две машины, мама… наверняка обрадуются твоему возвращению.
Он понимал, что родня, возможно, и обрадуется. Но сам он этого не хотел. Он привык к другой жизни. Не к нищенскому существованию, не к дешевой стряпне. Он не понимал, почему я так остро отреагировала. Он думал, что нужно было просто спросить. Но ему хотелось почувствовать себя хозяином. "Властелином мира". "Добрым дядюшкой", который все решит. Который поможет с кредитом.
Он осознал – это было своего рода "помрачение". Как у тех, кто переводит миллионы мошенникам. Его "проступок", хоть и не столь масштабный, имел последствия. Он понимал, что возвращение к прежней жизни нежелательно. Надеялся, что прощу.
Но я… я "прозрела". И прощать ничего не собиралась. Пусть будет благодарен, что в полицию не написала. Если у него было "помрачение", то у меня – "просветление". Средняя температура по больнице, как и средняя зарплата по стране, оставались стабильными. А его зарплата… стремилась к нижней границе.
Кожаная свадьба. Символ наших отношений. Треснула. Все из-за денег. И никто не мог предположить, что я окажусь такой "меркантильной". Он пытался. Давил на все кнопки. Но я подала на развод.
И вот он – на той самой кухне, с "сиротским чемоданчиком". Мать, приболевшая, уже не могла ему помочь. Остальные жили кое-как. Только две купленные машины радовали глаз во дворе. Красивые. Но денег на гараж не хватило. Они стояли, как памятник величайшей человеческой глупости. В которой никто так и не удосужился признаться.