Замуж Тамара вышла в двадцать пять лет. Это сейчас девушки живут самостоятельно, некоторые и замуж не спешат. А в то время девушка в двадцать пять лет уже считалась в деревне «строй девой», и все считали нужным сказать это ей в глаза.
- Тамарка, чего ты выжидаешь, замуж тебе давно пора, смотри, останешься строй девой, - часто говорила ей соседка Зойка, которая еще в девятнадцать лет выскочила замуж и уже родила двух детей. – Если исполнится тридцать, то все, уже никто тебя не возьмет, давай спеши…
Поэтому, когда за ней стал ухаживать Пашка из соседней деревни, на восемь лет старше ее, она обрадовалась и быстро вышла за него замуж. Толком не узнав характер его, и что он из себя представляет. Работал механизатором в своей деревне, поэтому ему от колхоза выделили дом, когда они поженились, Тамара после свадьбы переехала к нему.
Тамара сидела на краю кровати, держа в руках холодную чайную чашку. За окном октябрь рассыпал золото листвы по огороду, но она не видела этой красоты. В ушах всё ещё звенело от утренней ссоры. Не от сильного удара, Павел бил её уже реже, с возрастом силы и пыл угасли, но от унизительных, едких слов, которые жгли сильнее любой пощёчины.
Не успели прожить после свадьбы четырех месяцев, когда муж пришел с работы навеселе и поднял на жену руку, за то, что она не улыбнулась, и встретила напряженного его.
- Паш, ты зачем опять напился? – спросила тихо, поставила перед мужем тарелку с супом.
- Не твое дело… - крепко выругался и тарелка с супом полетела в жену.
Тамара весь вечер глотая слезы, убирала на кухне.
Павел терпеть не мог, если жена на минутку присела отдохнуть, а если ответит, что устала, мог поднять на нее руку.
С утра пораньше сегодня он опять скандалил.
- И чего ты сидишь? Иди уже к своим коровам, - бросил он, завязывая шнурки.
Механизатором он уже не работал, на пенсии, но по привычке вставал в пять утра и требовал того же от неё. Тамара пошла на ферму, не хотелось на пенсии дома сидеть. Хоть работа доярки, когда-то казавшаяся тяжкой, теперь была спасением. Там были теплые бока коров, тихое шуршание молока в вёдрах, разговоры с женщинами о пустяках. И главное - там не было мужа.
Мысли, как назойливые мухи, кружились в голове всё утро.
Пятьдесят шесть... - считала она про себя, механически переставляя подойники. – В двадцать пять вышла за этого тирана замуж, уже много лет вместе. Сколько из этих дней были хорошими… на пальцах пересчитать.
Тамара пыталась вспомнить. Помнила скромную свадьбу: свой испуг, его гордую улыбку. Первые месяцы, когда он ещё не пил так часто. Помнила, как он принёс ей букет полевых цветов после сенокоса. Это было давно. Очень.
- На тебе цветы, - сунул он неловко ей в руки цветы, это был первый и последний букет в их семейной жизни.
А потом, спустя четыре месяца, он поднял на нее руку. Первый раз. Она до сих пор помнила острую боль от толчка, больше от неожиданности, чем от силы. И свой ужас:
- Господи, за что? А что скажут люди? Только вышла замуж, а уже битая… Стыд-то какой. Но она вдруг сама себе придумала оправдание:
- Сама виновата, суп пересолила.
Дочка Надя давно уже повзрослела и уехала из дома. Она боялась отца, хоть он не обижал дочь, но и не любил, относился к ней равнодушно. Но она иногда видела, что отец обижал мать, ей было страшно. Став подростком, Надя уже думала, почему мать не уходит от отца. Но не находила ответа, и решила для себя раз и навсегда:
- Я так жить не буду.
Надя, звонила вчера.
- Мама, хватит терпеть. Уезжай. Мой дом - твой дом. Мой Игорь не против, чтобы ты приехала к нам.
Голос у дочери твёрдый, не терпящий возражений. Она воспитала её сильной, специально, чтобы не была, как она сама. Получилось.
- Ладно, дочка, посмотрю, - каждый раз отвечала она ей.
- Уехать... - мысль была пугающей и радостной одновременно. – Уехать в родительский дом. Старый сруб в её родной деревне, в десяти километрах отсюда. Он пустует, крыша течёт, печь развалилась. Но это мой дом, я там родилась и выросла. Там когда-то пахло хлебом и сушёной мятой. Там моя мама пела, пока мыла полы. Там не было страха.
Тамара думала об этом, но в то же время боялась, что ее неправильно поймут односельчане. Павел был хитрым, на людях – сама любезность, а дома тиран.
- А что скажут люди, - немедленно возникал привычный, выстраданный вопрос. - Баба в возрасте, а из дома ушла. Сбежала, как девчонка. Над Павлом же будут смеяться.
И тут же злость на себя:
- Да кому какое дело?! Всем уже давно всё ясно. Все видят, как я вечно с синяком под глазом. На вопросы отвечаю, что ударилась об косяк или стол, хотя ясно понимала и видела, не верят ей односельчане.
Она представила себе лицо мужа, если она уйдёт. Сначала злость, крик. Потом, может, недоумение. Он ведь искренне считал, что всё в порядке.
- А что тебе надо, живём как люди. Не пью запоем, дом полная чаша, говорил он ей со злостью, а сам про себя думал:
- Баба иногда вредничает, но её надо в чувство приводить… Мужское дело.
Тамара вспомнила свою мать, которая умирая, взяла её за руку и прошептала:
- Прости, дочка, что за такого отдала... Не знала я тогда… Но потом все знала. Все знали.
Конечно в деревне все знали про Пашкину несдержанность, о нем постоянно ходили слухи. Но в двадцать пять лет, под перешёптывания соседей: "засиделась в девках, замуж не возьмёт никто", Тамара сама сделала выбор. Из страха, из унижения.
- И вся жизнь моя ушла на то, чтобы бояться, - с горьким удивлением осознала она. - Сначала боялась, что не выйду замуж. Потом боялась мужа. Потом боялась, что дочь увидит. Потом боялась, что люди узнают. А теперь я боюсь перемен.
Вечером, вернувшись с фермы, она принялась готовить ужин. Павел смотрел телевизор. Молчали, как обычно.
- Надя звонила, - вдруг сказала она, не оборачиваясь от плиты, голос ее дрогнул.
- И что, опять тебя накручивает, - буркнул он. - Чтобы от меня уходила? Куда тебе в твои годы? Кто тебе стакан воды подаст?
Раньше Тамара боялась этих слов. Одиночество, беспомощность, нищета - его главные аргументы. Но сегодня они прозвучали фальшиво.
- Кто подаст? - подумала она, глядя на его согнутую спину. – Ты что ли? Ты мне за тридцать лет даже чаю в постель не принёс, когда я болела, - думала она.
Она поставила тарелку перед ним. Он даже не взглянул. И тут она его разглядела. Не мужа, не тирана, а старика. Седая щетина на щеках, лысина во все темя, руки в старческих пятнах, взгляд потухший.
- Он тоже боится, - осенило её. - Боится остаться один. Боится тишины в этом доме, который держался только моими заботами. Его сила была в моей покорности. Исчезни она, и он рухнет.
- Паша, - сказала она тихо.
- Чего?
- Я, может, уеду в свою деревню в родительский старый дом.
Он медленно повернулся. Глаза сузились, губы подёргивались. Она приготовилась к крику, к оскорблениям, даже к удару. Но он лишь хмыкнул:
- Да ну? И что там делать будешь? Крыша там течёт.
- Починю.
- Одна? Не смеши меня…
- Научусь.
Он смотрел на неё долго, будто впервые видел. Видел седину в её волосах, которую она уже не закрашивала. Видел морщины у глаз, которые раньше не замечал. Видел, что страх в её глазах наконец уступил место чему-то другому. Не злости, а усталой, бесконечной решимости.
- Иди уж, — пробормотал он, отвернувшись к телевизору. – Попробуй, месяц поживёшь - назад приползёшь.
Тамара вышла на крыльцо. Вечерело. Воздух был холодным и чистым. Она вдыхала его полной грудью.
- Приползу, - думала она, глядя на дорогу, ведущую в её деревню. - А вот и нет. Не приползу. Ради чего я всю жизнь терплю?
Тамара не чувствовала радости или ликования. Только огромную усталость и под ней слабый, но живой росток надежды. Она боялась. Страшно боялась холода в неотапливаемом доме, одиночества по ночам, перешёптываний соседей. Но этот страх был уже другим. Не навязанный, не внушённый, а её собственный выбор.
- Завтра я уйду. Возьму чемодан, собранный тайком за последний месяц, сбегу на рассвете, пока он спит. Или... нет. Не сбегу. Просто уйду, спокойно скажу:
- Я ухожу, Павел.
Она думала, что впервые за тридцать один год она будет делать то, что хочет. Не то, что должна. Не то, что удобно для других. А там дальше, будет видно. Будет холодно, трудно, страшно. Но будет тихо. И не будет унижений. И никто не поднимет на неё руку. Никогда.
Тамара посмотрела на звёзды, проступающие в темнеющем небе. И вдруг, совсем по-девичьи, улыбнулась. Все было решено. Она будет жить другой жизнью, без страха и унижений.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».