Знаете, я пересмотрел все фильмы Квентина Тарантино, наверное, раз по десять. И всегда ловлю себя на мысли, что в его картинах меня завораживают не столько кровавые перестрелки или лихо закрученные сюжеты, сколько обычные разговоры героев. Причём говорят они зачастую о совершенно бытовых вещах — о гамбургерах, об именах, о музыке из радио. Но эти диалоги настолько цепляют, что не можешь оторваться от экрана.
Долгое время я пытался постичь тайну. Десятиминутная беседа двух персонажей увлекает сильнее, чем самый захватывающий экшен. И тут я осознал.
Первый приём: обсуждение обыденного перед катастрофой
Помните начало «Криминального чтива»? Винсент и Джулс едут на разборку, где предстоит убить нескольких человек. И о чём они говорят по дороге? О том, как в Париже называют четвертьфунтовый чизбургер и почему у Биг Мака есть свой особый соус. Пять минут чистого времени — про еду.
Первый раз, когда я это смотрел, думал: «Ну когда уже начнётся действие?» А потом до меня дошло — это и есть главное действие. Тарантино намеренно отодвигает момент напряжения, заставляя нас слушать совершенно житейскую болтовню. Заметь, что эти парни — обычные люди со своими вкусами и мнениями. У них есть любимая еда, свои предпочтения.
И когда потом начинается та самая кровавая сцена, она воспринимается совсем по-другому. Ты уже не видишь безликих киллеров — ты видишь Винсента, который любит гамбургеры, и Джулса с его философией про массаж ступней. Контраст между обыденным и страшным создаёт невероятное напряжение.
Ранее в кинематографе всё было иначе. Если герои едут на дело, они обсуждают именно это дело, строят планы, проверяют оружие. У Тарантино планы обсуждаются мимоходом, а вот разговор о ничего не значащих вещах занимает центральное место. Это как перед грозой, когда птицы поют особенно громко.
Второй приём: затягивание неловкой паузы
В «Бесславных ублюдках» есть сцена в таверне, которая длится минут двадцать. Британский офицер пытается выдать себя за немецкого, сидит за столом с настоящими немецкими солдатами. И вот начинается игра в слова, невинная, казалось бы, застольная забава.
Но режиссёр растягивает каждую фразу, каждую паузу так, что ты буквально сидишь на краешке дивана. Герои играют в игру, смеются, пьют пиво. А ты понимаешь — вот сейчас что-то случится. Но не случается. Ещё минута диалога. Ещё одна шутка. Ещё один тост.
Тарантино мастерски использует то, что я называю «резиновым временем». Он берёт момент, который в обычном фильме занял бы минуту, и растягивает его на десять, пятнадцать, двадцать минут. При этом ни секунды не бывает скучно, потому что напряжение нарастает с каждой репликой.
Когда я впервые увидел эту сцену, меня прошиб пот от напряжения. На экране были лишь люди, ведущие диалог. Ни погони, ни схватки — только слова, интонации и жесты. Этого хватило, чтобы создать атмосферу саспенса, превосходящую многие боевики.
В современном кино часто боятся пауз, боятся «затянутости». Всё должно быть динамично, быстро, много движения. А Тарантино доказывает — правильно выстроенный диалог может быть во много раз динамичнее любой драки.
Третий приём: надо думать за пустой болтовнёй
Самая гениальная сцена во всём творчестве Тарантино, на мой взгляд, — это разговор в начале «Бесславных ублюдков» между полковником Хансом Ландой и французским фермером. Они сидят, пьют молоко, курят трубки. Ланда вежливо расспрашивает фермера о жизни, о хозяйстве, о войне.
Формально они беседуют о том о сём. Но ты прекрасно понимаешь — каждое слово Ланды имеет двойной смысл. Каждый его вопрос на самом деле не вопрос, а угроза. Он играет с фермером, как кошка с мышкой, и оба это знают. Но правила игры требуют продолжать вежливую беседу.
Я видел эту сцену раз пятнадцать, и всегда в одном и том же месте у меня волосы на руках встают дыбом. Когда Ланда переходит с французского на английский и говорит: «Теперь коснёмся о скрывающихся у вас евреях». Взрыв после долгой тишины.
Фишка в том, что Тарантино заставляет тебя читать между строк. Слова героев — это всего лишь верхний слой. Настоящий разговор идёт на уровне интонаций, пауз, взглядов. Фермер говорит одно, а думает совсем другое. Ланда спрашивает о одном, а имеет в виду, помните, что нечто иное.
Помню, как в институте на занятиях по сценарному мастерству нам показывали эту сцену как образец «подтекста». Герои могут болтать о погоде, но мы должны чувствовать, что на самом деле между ними идёт совсем другой диалог — невысказанный, но понятный.
Вместо заключения
За двадцать лет, что я смотрю фильмы Тарантино, я научился видеть эти приёмы в его работах и понимать, как они работают. Но знаете, что самое интересное? Даже зная все эти режиссёрские хитрости, я всё равно попадаюсь на удочку.
Всё равно сижу, затаив дыхание, когда два киллера обсуждают массаж ног. Всё равно напрягаюсь во время застольной игры в таверне. Всё равно замираю, когда Ланда достаёт свою трубку и начинает неспешно её раскуривать.
Потому что настоящее мастерство невозможно разложить по полочкам. Можно понять приёмы, но невозможно объяснить талант. Тарантино чувствует ритм диалога, как музыкант чувствует ритм мелодии. И это то, чему научиться по учебникам нельзя.