– Мам, ну ты же бабушка, – сказал Костя и отвёл глаза.
Я стояла на пороге с Тимуркой на руках. Половина восьмого утра. Снежана уже уехала – даже из машины не вышла, просто посигналила и укатила. А Костя стоял передо мной и повторял эти слова, как заклинание. Как будто от них что-то должно измениться.
Три года назад, когда родился внук, я на самом деле обрадовалась. Первый внук. Маленький, тёпленький, с тёмными глазками – весь в Костю. Я тогда только вышла на пенсию. Тридцать два года в школе, учитель начальных классов. Думала – вот теперь отдохну. Почитаю. В парке посижу. Может, съезжу куда-нибудь.
Но отдыхать мне не дали.
Снежана вышла на работу через четыре месяца после родов. Она устроилась менеджером в строительную компанию, и первое, что сделала – привезла ко мне Тимурку. Костя работал в логистической компании, уезжал в семь, возвращался в восемь. Оба при деле. А ребёнок – у бабушки.
– Временно, – сказала тогда Снежана. – Пока я на испытательном. Месяца два, не больше.
Два месяца превратились в четыре. Четыре – в полгода. Испытательный срок закончился. Тимурку возить не перестали. Я ждала, что кто-нибудь скажет: «Мам, спасибо, мы дальше сами». Не дождалась.
Первые полгода я справлялась. Мне даже нравилось. Я гуляла с ним, варила кашу, читала книжки. Но потом начались правила.
Снежана составила список. Настоящий, напечатанный на принтере. Две страницы. Что можно есть, что нельзя. Во сколько спать, во сколько гулять. Какие мультики включать, какие – ни в коем случае. Я посмотрела на этот список и подумала: интересно, а я тридцать два года чужих детей учила – и ничего, все выжили.
Но промолчала.
А потом появился режим. Привозят в семь утра. Забирают в семь вечера. Иногда – в восемь. Иногда – в половине девятого. Я стояла у окна и ждала, когда машина подъедет. Раньше ждала с нетерпением – скоро свободна. Потом – с тревогой. Потому что половина девятого – это тринадцать часов. С семилетним ещё куда ни шло. А с годовалым, который ползает по всей квартире, тащит всё в рот и плачет, если не берёшь на руки – это испытание.
Двенадцать часов с ребёнком, который не сидит на месте ни секунды. Мне пятьдесят пять тогда было. Колени уже хрустели при каждом приседании. Спина ныла к вечеру так, что я не могла разогнуться. Я ложилась на жёсткий пол в коридоре и лежала минут пятнадцать, просто чтобы позвоночник распрямился.
Но самое странное – никто ни разу не спросил, удобно ли мне.
Через три месяца я сказала Косте:
– Сынок, мне нужна хотя бы суббота. Одна суббота, чтобы просто побыть одной.
Он кивнул. Передал Снежане. Та позвонила мне в тот же вечер.
– Галина Петровна, а куда нам его в субботу? – голос ровный, спокойный, как у директора на совещании. – Мы с Костей работаем. Вы же на пенсии. Вам-то что делать целый день?
Мне-то что делать. В пятьдесят пять лет. На пенсии. С больной спиной и уставшими руками. Мне-то что делать.
Я тогда промолчала. И субботы остались рабочими.
Подруга моя, Валентина, звонила каждую неделю. Она жила в Анапе, муж умер два года назад. Звала к себе.
– Галь, приезжай. Тут тепло. Море рядом. Посидим, чай попьём, по набережной погуляем.
Я каждый раз отвечала одно и то же: не могу. Тимурка. Костя обидится. Снежана не поймёт.
Валентина вздыхала и вешала трубку.
А в понедельник утром снова – сигнал машины под окнами. Половина восьмого. Снежана даже мотор не глушила.
***
Тимурке исполнился год и восемь, когда он заболел. Температура под сорок. Я позвонила Снежане в одиннадцать утра.
– У него жар, – сказала я. – Надо врача вызвать.
– Дайте нурофен. Там, в синей сумке. Дозировку я написала на крышке.
– Снежана, ему плохо. Он горит.
– Галина Петровна, не надо паники. Дети болеют. Дайте лекарство, к вечеру заберу.
Я дала лекарство. Через час температура не упала. Тимурка лежал на диване, красный, горячий, и плакал так тихо, что от этого тихого плача у меня внутри всё сжималось. Я набрала Снежану ещё раз.
– Я вызываю врача.
– Не надо. Я сказала – нурофен. Мы не ходим в поликлинику, у нас педиатр платный. Я сама запишу, если надо будет.
– Когда будет надо? Когда у него сорок один будет?
Она помолчала. Потом сказала:
– Я вам доверяю ребёнка. Не создавайте проблем.
Я положила трубку. Посмотрела на Тимурку. Его губы потрескались, глаза блестели. Он тянул ко мне руки и говорил: «Ба, ба».
Я вызвала участкового. Врач пришла через сорок минут – молодая, быстрая. Осмотрела горло, послушала. Тимурка сидел у меня на коленях и вцепился в мою кофту.
– Ангина, – сказала врач. – Нужен антибиотик. И обильное питьё. Температуру пока сбивайте, но если к ночи не упадёт – вызывайте скорую.
Она выписала рецепт. Я сходила в аптеку через дорогу – Тимурку закутала в одеяло и несла на руках, потому что оставить не с кем. Четыреста рублей за лекарство. Из моей пенсии, разумеется. Дала первую таблетку. К вечеру температура начала спадать.
Вечером приехала Снежана. Увидела рецепт на столе.
– Я же сказала – не вызывать.
– У него ангина. Без антибиотика мог получить осложнение.
– Вы не имели права.
Я посмотрела на неё. Она стояла в прихожей, в длинном бежевом пальто, с идеальным маникюром. Ногти – длинные, острые, бордовые. Я подумала: странно, с такими ногтями она ребёнка переодевает? Или не переодевает?
– Снежана, – сказала я, – я имею право. Я – его бабушка. И если ребёнку плохо, я буду вызывать врача. Каждый раз.
Она забрала Тимурку и ушла. Дверь хлопнула так, что с полки упала рамка с фотографией.
Я подняла рамку. На фотографии – Костя в первом классе, с огромным букетом. Семь лет. Он тогда тоже болел ангиной каждую осень, и я вызывала врача, и никто мне не говорил, что я не имею права.
Вечером позвонил Костя.
– Мам, Снежана обиделась.
– На что?
– Ну, ты там врача вызвала. Она не хотела.
– Костя, у твоего сына была температура сорок. Я должна была ждать, пока будет сорок один?
Он помолчал.
– Ну, просто в следующий раз – спроси сначала. Ладно?
Я не ответила. Костя попрощался и повесил трубку.
На следующий день Тимурку привезли как обычно. Половина восьмого. Сигнал машины. Мотор не глушится.
Только теперь в синей сумке лежала записка. Почерк Снежаны – ровный, мелкий, как у отличницы. «Никаких врачей без моего разрешения. Никаких лекарств без согласования. Если что-то случится – звонить мне».
Я прочитала записку, сложила её и убрала в ящик стола. К тем самым двум страницам правил.
Коллекция пополнилась.
***
К середине второго года я стала считать. Не специально – просто однажды открыла календарь и посмотрела.
Пять дней в неделю. По десять часов в среднем – иногда больше, иногда чуть меньше, но в среднем десять. Пятьдесят часов в неделю. Двести часов в месяц. За год – две тысячи четыреста часов. За полтора года – три тысячи шестьсот.
Я посчитала и села. Три тысячи шестьсот часов. Это сто пятьдесят суток. Пять месяцев моей жизни – чистого, непрерывного времени с чужим ребёнком. Не чужим, конечно. С внуком. Но от этого не легче.
За полтора года Снежана ни разу не сказала «спасибо». Ни одного раза. Я не подсчитывала специально – просто в какой-то момент поняла, что не помню этого слова из её рта. «Забирайте». «Привезу в семь». «Не давайте сладкое». «Я написала в записке». Вот что я слышала.
Деньги? Ноль. Ни одного рубля. Даже на продукты для Тимурки – из своей пенсии. Каши, фрукты, йогурты, печенье, памперсы в первый год. Пенсия – двадцать две тысячи. Я тратила на внука четыре-пять тысяч в месяц. Это четверть пенсии. За полтора года – почти девяносто тысяч рублей. Своих денег. Из пенсии учительницы с тридцатидвухлетним стажем.
Один раз я попробовала заговорить об этом. Осторожно, через Костю.
– Сынок, может, вы хотя бы на продукты для Тимурки оставляли бы? А то у меня пенсия небольшая.
Костя растерялся. Полез в карман, вытащил две тысячи.
– На, мам. Хватит пока?
Пока. Две тысячи. Я не взяла. Не из гордости. Просто две тысячи за месяц работы по десять часов в день – это даже не смешно. Это обидно. Я убрала его руку и сказала: «Не надо». И больше не поднимала эту тему.
А Снежана тем временем сменила машину. Старый седан поменяла на белый кроссовер. Костя говорил – в кредит. Но кроссовер стоял под моими окнами каждое утро, и сигналил, и Снежана не выходила из него, потому что ей было некогда, потому что она опаздывала на работу, потому что у неё совещание в девять.
Однажды я не выдержала. Мы сидели с Костей на кухне, он заехал в обед.
– Сынок, – сказала я, – может, вы няню наймёте? Хотя бы на два-три дня.
Он поднял глаза.
– Мам, няня стоит сорок тысяч в месяц. Минимум.
– Я знаю, сколько стоит няня.
– Ну и зачем, если ты есть?
Если ты есть. Три слова. Я стояла у плиты, мешала суп для Тимурки, и эти три слова вошли в меня, как заноза. Если ты есть. Не «если ты можешь». Не «если тебе не трудно». Если ты есть. Как предмет мебели. Как функция. Бабушка есть – значит, бабушка сидит. Бесплатно. Без выходных. Без благодарности.
Ко мне тогда зашла соседка, Наталья Фёдоровна, за солью. Увидела Тимурку, улыбнулась.
– Опять нянчишь? Молодец, Галина. Они без тебя пропадут.
– Пропадут, – повторила я.
А потом Наталья Фёдоровна ушла, и я достала калькулятор. Простой, школьный калькулятор, который остался у меня ещё с работы. И посчитала вслух. Чтобы сама себя услышала.
Десять часов в день. Пять дней. Пятьдесят часов в неделю. Няня берёт двести пятьдесят рублей в час – это самый минимум. Пятьдесят часов – двенадцать тысяч пятьсот в неделю. В месяц – пятьдесят тысяч. За полтора года – девятьсот тысяч рублей.
Девятьсот тысяч. Столько стоила моя работа. Столько бы заплатили чужому человеку. А мне – ноль. Потому что «ты же бабушка».
Я убрала калькулятор. Руки слегка дрожали. И не от усталости.
В тот вечер Валентина прислала фотографию. Море, набережная, пальмы. И подпись: «Приезжай. Тут так хорошо, что хочется плакать».
Я посмотрела на фотографию долго. Потом закрыла телефон и пошла спать. Колени скрипнули, когда я легла. Спина заныла привычно, как старый будильник.
***
Прошло ещё полгода. Тимурке исполнилось три. Я сидела с ним уже три года. Три года. Пять дней в неделю. По десять часов. Я к тому моменту уже знала точную цифру – семь тысяч восемьсот часов. Или триста двадцать пять дней. Почти год моей жизни – в чистом виде.
Снежана за это время получила повышение. Стала руководителем отдела. Костя тоже вырос – заместитель начальника. Они переехали в квартиру побольше, трёхкомнатную, в новом доме. А мне по-прежнему сигналили в половине восьмого утра.
И вот в один обычный четверг Снежана позвонила не с утра, а вечером. Голос деловой, быстрый.
– Галина Петровна, нам надо обсудить кое-что.
– Слушаю.
– Мы с Костей обсудили. Тимурку в сад отдавать рано. Там инфекции, грубые воспитатели. Но мне на работе сейчас сложный период, я часто задерживаюсь. Костя тоже. Нам бы удобнее, если бы вы к нам переехали.
Я не сразу поняла.
– Переехала?
– Ну да. У нас есть комната. Небольшая, но вам хватит. Зато не надо будет возить Тимурку туда-сюда. И вечером, если надо куда-то, вы присмотрите.
Я стояла в своей кухне, в своей квартире, где я прожила двадцать шесть лет. Где каждый угол мой. Где на полке – книги, которые я читаю перед сном. Где на балконе – мои цветы. Где тишина – моя, личная, заслуженная после тридцати двух лет школьного шума.
И мне предлагали обменять всё это на маленькую комнату в чужой квартире. Чтобы я была под рукой. Круглосуточно. Как домашняя прислуга с пропиской.
– И вечером, если надо куда-то, – повторила я.
– Ну да. Мы с Костей иногда хотим в кино сходить. Или в ресторан. А оставить не с кем.
Не с кем. Они зарабатывают на двоих больше ста пятидесяти тысяч. Белый кроссовер. Трёхкомнатная квартира. Рестораны и кино. Но на няню – не с кем и не за что. Потому что бабушка есть.
– Я подумаю, – сказала я.
– Только долго не думайте, нам надо планировать.
Планировать. Мою жизнь.
Я положила трубку. Прошла в комнату. Села на диван. Рамка с фотографией Кости стояла на прежнем месте – я её так и не перевесила после того хлопка дверью.
Я смотрела на эту фотографию и думала. Не о Косте. Не о Снежане. О себе. Мне пятьдесят восемь лет. У меня больные колени, уставшая спина, пенсия двадцать две тысячи. У меня нет мужа – он умер, когда Косте было четырнадцать, и я вырастила сына одна. Я отработала тридцать два года. Я имею право на свою жизнь. Имею или нет?
Я взяла телефон. Набрала Валентину.
– Валь, ты говорила – приезжай?
– Говорила. А что?
– Я приеду. Надолго.
– Галька! Когда?
– На следующей неделе.
Валентина даже не спросила, что случилось. Просто сказала:
– Жду.
На следующий день я пошла к врачу. Терапевт осмотрела, покачала головой. Артроз коленных суставов. Остеохондроз. Повышенное давление. Рекомендация – санаторно-курортное лечение, снижение физической нагрузки. Она выписала справку. Я сложила её в сумку.
Потом зашла в турагентство. Купила путёвку в санаторий в Анапе. Два месяца. Лечение, море, тишина. Заплатила из накоплений – тех самых, которые откладывала по тысяче-полторы в месяц с пенсии. Четыре года копила на что-нибудь хорошее. Вот оно и пришло.
Позвонила Косте за день до отъезда.
– Сынок, мне надо с тобой поговорить.
– Мам, я на работе, давай быстро.
– Я уезжаю. В санаторий. На два месяца.
Тишина.
– Как – на два месяца? А Тимурка?
– А Тимурка – ваш сын. Ваш с женой. Не мой.
– Мам, ты чего? У нас же работа!
– У меня тоже была работа. Три года. Семь тысяч восемьсот часов. Бесплатно. Без выходных. Без отпуска.
– Мам, ну ты же бабушка!
– Я – бабушка. Не нянька. Не прислуга. Бабушка – это по выходным погулять, на день рождения подарок, в парке мороженое. А то, что было три года – это работа. За которую мне не заплатили ни рубля.
– Снежана тебя убьёт.
– Снежана мне не начальник. И ты, сынок, мне не начальник. Я еду.
Он ещё что-то говорил. Про то, что нельзя так резко. Что надо было предупредить. Что Снежана не найдёт няню за один день. Я слушала и думала: а меня кто-нибудь предупредил? Когда четыре месяца «временно» превратились в три года «постоянно» – меня кто-нибудь спросил?
Снежана позвонила через час. Голос звенел.
– Галина Петровна, это шутка?
– Нет.
– Вы не можете вот так уехать! У нас нет никого!
– У вас есть деньги. Наймите няню. Или отдайте ребёнка в сад. Ему три года – самое время.
– Вы понимаете, что вы делаете?
– Понимаю. Впервые за три года – хорошо понимаю.
Она бросила трубку.
Я собрала чемодан. Один – небольшой, синий. Платья, кофта на вечер, крем от солнца, книга, которую я не могла дочитать два года. Шестьсот страниц. Теперь будет время.
Утром вызвала такси. В прихожей остановилась. Посмотрела на свою квартиру. Тихо. Никто не сигналит. Никто не привезёт ребёнка через полчаса. Никто не оставит записку с правилами.
Я закрыла дверь, спустилась вниз и села в машину.
Таксист – молодой парень, весёлый.
– Куда едем?
– На вокзал.
– В отпуск?
– В отпуск, – сказала я. И улыбнулась. Сама не ожидала – но улыбнулась.
По дороге позвонил Костя. Я посмотрела на экран и не взяла трубку. Первый раз за тридцать четыре года не взяла трубку от сына.
Поезд уходил в два часа дня. Плацкартный – на другой у меня не хватило бы. Я сидела у окна, смотрела, как мелькают деревья, дома, станции. Телефон в сумке вибрировал. Костя. Снежана. Опять Костя. Я выключила звук.
За окном начались поля. Широкие, жёлтые, осенние. Небо было серым, но где-то далеко, у горизонта, проглядывало солнце. Я откинулась на полку и закрыла глаза. Спина не болела. Впервые за долгое время – не болела. Или мне так казалось. Но мне было хорошо, и я не хотела это анализировать.
***
Валентина встретила меня на вокзале в Анапе. Обняла так, что я чуть не упала.
– Галька, наконец-то! Три года зову!
Санаторий оказался маленьким, уютным, в пяти минутах от моря. Двухэтажное здание, белые стены, виноград на заборе. Комната с балконом. Узкая кровать, тумбочка, шкаф. И тишина. Такая тишина, что я сначала испугалась – как будто оглохла. А потом поняла: я просто забыла, как звучит тишина. Три года фоном – детский плач, мультики, стук игрушек, мои собственные слова «не трогай», «осторожно», «иди сюда».
С балкона видно воду. Я поставила чемодан, вышла на балкон и стояла минут десять, просто глядя на горизонт. Солёный ветер. Крики чаек. Никаких правил. Никаких записок. Никаких сигналов под окном.
Первую неделю я просто спала. Ходила на процедуры, ела, гуляла по набережной и спала. Организм как будто отключился от трёхлетнего напряжения и провалился в восстановление.
Телефон я включила на третий день. Двадцать три пропущенных. Костя – четырнадцать. Снежана – девять. Я прочитала сообщения.
Костя: «Мам, перезвони», «Мам, Снежана в шоке», «Мы не можем найти няню», «Мам, Тимурка плачет, спрашивает, где баба».
Последнее сообщение кольнуло. Тимурка спрашивает, где баба. Три года я была рядом, каждый день, каждое утро, каждый вечер. И он привык. Он маленький. Он не виноват.
Я набрала Костю.
– Сынок, я здесь. Я в порядке.
– Мам, ну как ты могла? Мы в полной растерянности.
– Как я могла? А как вы могли три года? Три года использовать меня как бесплатную няньку и ни разу не спросить, хочу ли я?
Он замолчал.
– Тимурке скажи – баба приедет. Через два месяца. А пока – ищите няню. Или сад. Ему три года, он в группу уже может.
– Снежана не хочет в сад.
– Снежана много чего не хочет. А я не хочу умереть от артроза и давления в пятьдесят восемь лет. У меня справка от врача, если интересно.
Он вздохнул. Долго, тяжело.
– Ладно, мам. Ладно.
Снежане я не перезвонила. И она больше не звонила. Два месяца – тишина.
Я ходила на процедуры. Грязевые ванны, массаж, лечебная гимнастика. Колени стали болеть меньше. Спина выпрямилась. Давление стабилизировалось – сто тридцать на восемьдесят, впервые за полтора года без таблеток.
Я читала. Дочитала ту книгу за неделю. Потом ещё одну. И ещё. За два месяца – шесть книг. За три года с Тимуркой – ни одной. Я даже газету не могла прочитать до конца – всё время отвлекалась, всё время на ногах, всё время чей-то голос.
В санатории я познакомилась с женщиной из Саратова. Ей было шестьдесят два, и она рассказала похожую историю. Только она не уехала. Сидела с двумя внуками семь лет, пока не попала в больницу с инфарктом. Прямо на детской площадке упала. Скорая приехала, внуки стояли рядом и плакали.
– После больницы я им сказала – всё, – говорила она, помешивая чай. – Хватит. Но семь лет – уже не вернёшь.
Я слушала и думала: я успела. Три года – не семь. И инфаркта не было. Пока не было.
Валентина приезжала на выходных. Мы гуляли по набережной, пили чай в маленьком кафе у моря, разговаривали обо всём. Она рассказывала про свою жизнь, я – про свою. И я вдруг поняла, что за три года у меня не было ни одного разговора, который не был бы про Тимурку, Снежану или Костю. Ни одного. Я забыла, как это – говорить о себе. О книгах, о погоде, о фильмах. О том, чего хочется.
А потом наступил ноябрь, и я вернулась.
Костя встретил на вокзале. Один. Без Снежаны, без Тимурки. Стоял на перроне, руки в карманах, воротник поднят. Похудел. Под глазами – тени. Щёки ввалились, как будто спал по четыре часа.
– Привет, мам.
– Привет, сынок.
Он взял мой чемодан. Мы шли к машине молча. Я видела, что он хочет что-то сказать, но не решается. Губы сжимал, смотрел вперёд. Как маленький мальчик, который набедокурил и не знает, с чего начать.
Потом он сказал:
– Мы наняли няню. Пришлось. Сорок пять тысяч в месяц.
Сорок пять тысяч. Я кивнула. Не удивилась.
– Снежана злится, – сказал он.
– На что?
– На всё. Что ты уехала. Что деньги на няню. Что Тимурка к няне привык, а от неё плачет.
– От Снежаны?
– Ну, она поздно приходит. Он уже спит. Утром она уезжает – он ещё спит. Получается, няня – основной человек.
Я промолчала. Три года я была этим «основным человеком». Три года он спал у меня, ел у меня, первые шаги сделал у меня в коридоре. И это никого не беспокоило. А теперь, когда «основной человек» – чужая женщина за сорок пять тысяч, это стало проблемой. Не потому что ребёнку плохо. Потому что Снежане неприятно.
Но вслух я этого не сказала. Не хотела добивать.
– Мам, – сказал Костя у машины, – ты бы могла хоть раза три в неделю?
Я остановилась.
– Нет, Костя.
– Хоть два раза?
– Я могу раз в неделю приезжать к вам на пару часов. Погулять с Тимуркой. Почитать ему. Как бабушка. Не как няня.
Он посмотрел на меня. Долго, молча. И кивнул.
– Ладно.
Мы сели в машину. Ехали через город. Я смотрела в окно. Всё было таким же – дома, деревья, светофоры. Только я была другой.
***
Прошёл месяц с моего возвращения. Я вижу Тимурку каждое воскресенье. Приезжаю на три-четыре часа. Мы гуляем, читаем, лепим из пластилина. Он смеётся. Я смеюсь. Потом я уезжаю к себе.
Снежана со мной не разговаривает. Когда я прихожу – уходит в спальню или уезжает куда-то. Костя сказал, что она рассказывает подругам, какая у него «эгоистичная мать». Которая бросила внука и уехала загорать. Одна из её подруг написала мне в мессенджер: «Как вам не стыдно, Галина Петровна. Ребёнок же маленький». Я прочитала и удалила. Не ответила. Что тут отвечать? Человек, который не знает ни одного дня моей жизни, решил, что имеет право судить.
Загорать. В санаторий с артрозом и давлением. Загорать.
Костя звонит раз в неделю. Коротко, по делу. «Как ты?» – «Нормально». «Тимурка ждёт в воскресенье» – «Приеду». Между нами что-то сломалось. Или нет – скорее, что-то встало на место. Что-то, что давно должно было встать.
Я живу в своей квартире. Читаю. Хожу в поликлинику на физиотерапию. Раз в месяц звоню Валентине. Она зовёт летом снова. Я думаю – может, поеду.
Колени болят меньше. Спина – тоже. Давление держится. Я сплю по восемь часов. Без будильника на половину седьмого. Без сигнала машины под окном.
Но иногда, вечером, когда тихо, я думаю о Косте. О том, как он стоял на перроне, похудевший, с тенями под глазами. И мне становится не по себе. Потому что я – его мать. И может быть, я должна была решить это по-другому. Поговорить. Объяснить. Дать время подготовиться. А не собрать чемодан за один день и уехать.
А потом я вспоминаю. Семь тысяч восемьсот часов. Триста двадцать пять дней. Ни одного «спасибо». Записки с правилами. Сигнал машины в половине восьмого. «Ты же бабушка». «Если ты есть».
И думаю – а когда бы они меня услышали? Если бы я просто попросила?
Правильно я сделала, что уехала? Или всё-таки подвела сына?