Чемодан стоял у двери уже три дня. Маленький, синий, на колёсиках — из тех, что берут на два-три дня в командировку. Катя привезла его в воскресенье вечером и сказала: «Пап, мне надо пожить у вас пару недель. Сложный период».
Андрей обнял дочь. Виктория стояла в проёме кухни с мокрым полотенцем в руках и смотрела, как двадцатипятилетняя женщина прижимается к отцу, словно ей снова пять.
Пару недель. Виктория запомнила.
Они поженились восемь месяцев назад. Виктория — сорок восемь, Андрей — пятьдесят. Оба после разводов, оба с взрослыми детьми. Её сын жил в Новосибирске, звонил раз в неделю, денег не просил. Его дочь Катя жила в двадцати минутах на маршрутке и звонила каждый вечер ровно в девять.
Сорок минут. Иногда — пятьдесят. Виктория засекала не специально. Просто замечала: девять ноль-ноль — Андрей берёт телефон, девять сорок две — кладёт. За восемь месяцев ни одного вечера без звонка.
Первый месяц после свадьбы был тихим. На второй Катя попросила сорок пять тысяч на курсы повышения квалификации. Андрей перевёл, не обсудив с Викторией. На третий — скандал из-за отпуска: они с Андреем бронировали билеты, а Катя сказала отцу по телефону: «Значит, ты с ней поедешь, а я тут одна останусь?» Андрей предложил перенести поездку. Виктория промолчала. На четвёртый месяц Катя пришла на семейный ужин, просидела сорок минут, демонстративно не обращаясь к Виктории, и ушла со словами: «Пап, мне тут некомфортно».
На пятый месяц, в коридоре, когда Андрей вышел в магазин, Катя сказала Виктории без улыбки: «Вы тут временно. Папа это поймёт».
Виктория ничего не ответила. Ладони были горячие. Она вымыла посуду, села на табуретку и просидела так двенадцать минут, пока не услышала ключ в замке.
Теперь Катя жила у них.
На третье утро Виктория встала в шесть тридцать, как обычно. Сварила кофе, достала папку с квартальным отчётом — она работала старшим бухгалтером в логистической компании, зарплата девяносто пять тысяч. Отчёт нужно было сдать через два дня, двенадцать таблиц, сверка на сто сорок три позиции.
Катя появилась на кухне в десять. В пижаме, босиком. Открыла холодильник, достала йогурт. Посмотрела на стол, заваленный бумагами.
— Это обязательно тут раскладывать? — спросила она, не глядя на Викторию. — Отец вообще-то тут завтракает.
— Андрей уже позавтракал и уехал, — сказала Виктория.
— Ну всё равно. — Катя ковырнула ложкой йогурт. — У вас же есть комната. Зачем на общий стол?
Виктория почувствовала, как сжались пальцы на ручке. Кофе в чашке остыл. За окном гудел мусоровоз, было минус шесть градусов, батареи ещё не включили.
Общий стол. В моей квартире — общий стол.
Она собрала бумаги. Молча. Ушла в спальню.
Двенадцать таблиц на покрывале — не самое удобное рабочее место. Но Виктория сидела и считала. Потому что через два дня — сдача.
Папка пропала на следующий день.
Виктория положила её на тумбочку у входа — там, где всегда оставляла рабочие документы. Утром тумбочка была пустой. На её месте стояла ваза с сухоцветами, которую Виктория никогда раньше не видела.
— Катя, ты не видела мою папку? Синяя, с резинкой?
Катя сидела на диване, листала телефон. Не подняла голову.
— Какую папку?
— Рабочую. Она лежала на тумбочке.
— А, это которая вся потрёпанная? Я подумала, ненужная. Убрала куда-то. Может, в пакет с мусором… Нет, кажется, на балкон.
Папка нашлась на балконе. На полу. Три листа подмокли — ночью шёл снег с дождем, створка была приоткрыта. Двадцать шесть строк сверки расплылись. Это четыре часа работы. Виктория стояла на балконе и держала мокрый лист двумя пальцами. Бумага провисала.
Горло перехватило. От усталости. Она работала над этим отчётом три вечера подряд, по два с половиной часа после основной работы.
Семь с половиной часов. Три листа.
Она вернулась в комнату. Открыла ноутбук. Начала восстанавливать данные. В девять вечера услышала звук — Катя звонила Андрею. Из-за стены было слышно: «Пап, она вечно напряжённая, ты заметил? Может, ей к психологу?»
Виктория закрыла ноутбук. Потёрла переносицу. Открыла снова.
В субботу Андрей пригласил на ужин свою сестру Людмилу. Виктория приготовила курицу с картошкой — рецепт простой, проверенный. Накрыла стол на четверых, достала нормальную посуду. Людмила пришла с тортом.
За столом сидели: Андрей во главе, слева — Людмила, справа — Катя. Виктория — с торца, ближе к кухне.
Первые двадцать минут прошли нормально. Людмила хвалила курицу. Андрей разливал вино. Потом Катя сказала:
— Тётя Люд, а ты знаешь, что папа теперь на поездки не тратится? Всё в «общий бюджет».
Людмила посмотрела на Андрея. Андрей кашлянул.
— Кать, это не совсем так, — сказал он.
— Ну как не так? Вы в Калининград собирались. Восемьдесят тысяч отложили. А мне на курсы — «подожди». Хотя я же тебе дочь, не?
Виктория держала вилку. Палец побелел от нажима. Под столом — вторая рука, сжатая в кулак.
Людмила перевела взгляд на Викторию. Неловко. Молча.
— Курсы были в марте, — сказала Виктория. — Сорок пять тысяч. Андрей перевёл.
— Ну и что? Это было давно.
— Четыре месяца назад. И поездку мы перенесли. Дважды.
Катя откинулась на стуле.
— Вот видишь, тётя Люд. Она считает каждую копейку. Папа теперь под контролем.
Виктория положила вилку. Аккуратно, параллельно тарелке. Салфетка лежала на коленях. Пальцы мелко дрожали.
Под контролем. Бухгалтер считает. Ну конечно.
— Я не считаю твои деньги, Катя, — сказала Виктория ровным голосом. — Я считаю наши. Потому что они наши.
Людмила опустила глаза. Андрей промолчал. Катя фыркнула и полезла в телефон.
Курица остывала. Никто не попросил добавки.
Во вторник Виктория пришла с работы в семь. В прихожей пахло чужими духами — сладкие, тяжёлые, не её. На вешалке — три новых пакета из магазина одежды.
Андрей сидел на кухне. Один. Виктория поставила сумку, сняла обувь. Ноги гудели — весь день на ногах, проверка из налоговой, четыре часа за монитором без перерыва.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начал Андрей.
Виктория села. Колени ныли. Она уже знала — по его лицу, по тому, как он крутил кольцо на пальце.
— Катя попросила на ремонт балкона. В её съёмной квартире. Она хочет вернуться, но там нужно сделать остекление.
— Сколько?
— Сорок пять тысяч.
Сорок пять тысяч. Ровно столько же, сколько на курсы. И ровно столько, сколько не хватало до Калининграда.
— Откуда? — спросила Виктория.
Андрей молчал три секунды. Потом:
— Я взял из наших. Уже перевёл.
Виктория смотрела на него. Сердце стукнуло — тяжело, один раз. Потом заработало быстрее. Она слышала свой пульс в ушах. Руки легли на стол — плоско, ладонями вниз, словно удерживали что-то.
Восемьдесят тысяч на счету было. Теперь — тридцать пять.
Он не спросил. Не обсудил. Просто перевёл.
— Мы копили вместе, — сказала она. Голос был тихий.
— Я знаю. Но у неё — срочно. Балкон течёт.
— Балкон в съёмной квартире. За которую платит арендодатель.
Андрей потёр лоб.
— Ну там… частичная договорённость.
— Какая? Покажи переписку.
— Вика, ну что ты как на допросе.
Виктория встала. Колени хрустнули. Она прошла в прихожую, открыла новые пакеты. Три платья. Ценники — 4 200, 6 800, 3 900. Итого: почти пятнадцать тысяч.
— Это Катины, — сказал Андрей из кухни.
— Я вижу.
Дыхание сбилось. Виктория стояла в прихожей, держала вешалку с платьем цвета пыльной розы и смотрела на ценник. Шесть тысяч восемьсот. Ремонт балкона — срочно. А платье за семь тысяч — тоже срочно?
Она повесила платье обратно. Медленно. И пошла в спальню.
Три дня Виктория не поднимала тему. Ходила на работу, готовила ужин, мыла посуду. Катя перемещалась по квартире как хозяйка: переставила специи на кухне, повесила свою шторку в ванной, занимала стиральную машину каждый день. «Пару недель» превратились в двадцать три дня.
На двадцать четвёртый день позвонила Ольга.
— Ну что, терпишь? — спросила подруга.
— Решаю, — ответила Виктория.
Вечером она дождалась, когда Катя выйдет из ванной. Андрей был дома. Телевизор работал — футбол, «Спартак» играл с «Динамо». Катя прошла в халате в гостиную, села рядом с отцом.
Виктория встала в дверном проёме. Спина прямая, руки вдоль тела. Пульс — сто двадцать, она чувствовала.
— Катя, — сказала она, — завтра суббота. К понедельнику я прошу тебя собрать вещи и уехать.
Катя повернулась. Рот приоткрылся.
— Что?
— Ты живёшь здесь двадцать три дня. Договаривались на две недели. Четырнадцать дней — это четырнадцать дней. Ты съела продуктов примерно на восемь тысяч рублей, я не считала точно, но холодильник я заполняю. Ты переставила мои вещи на кухне, выбросила мою рабочую папку на балкон, и за всё время ни разу не сказала мне «спасибо» и «доброе утро».
— Пап! — Катя повернулась к Андрею. Глаза блестели.
Андрей выключил телевизор. Пульт лежал у него на колене.
— Вика, может, не так резко…
— Я не резко. Я по фактам. — Виктория не повысила голос. Подбородок чуть дрожал, но руки оставались на месте. — Я не твоя мачеха, Катя. Я жена твоего отца. Это моя квартира тоже. И я имею право знать, кто в ней живёт и на каких условиях.
— Ты выгоняешь меня из дома моего отца?! — Катя встала. Халат распахнулся, она запахнула его одной рукой. Другой — схватила подушку с дивана и прижала к себе.
— Я прошу тебя вернуться в свою квартиру. Балкон тебе оплатили — сорок пять тысяч из нашего с твоим отцом отпускного фонда.
Тишина. Андрей смотрел на свои руки. Катя — на Викторию. Из кухни пахло подгоревшей сковородкой — забыли выключить.
— Андрей, — сказала Виктория, не отводя глаз от Кати, — за шесть месяцев ты отдал дочери сто двадцать тысяч рублей сверх того, что мне говорил. Я нашла выписку. Ты не обсуждал со мной ни один перевод. Мы муж и жена, или я тут квартирантка?
Андрей открыл рот. Закрыл.
— Я не запрещаю тебе помогать Кате, — продолжила Виктория. — Но с общего счёта — только после разговора. Иначе у нас не семья, а касса взаимопомощи.
Катя всхлипнула.
— Пап, ты слышишь? Она меня выгоняет и считает деньги!
Андрей потёр шею. Вздохнул.
— Кать… Виктория права. Мы должны были обсудить.
— Ты серьёзно?! — Катя бросила подушку на диван. — Ты выбираешь её?!
— Я не выбираю. Но Вика — моя жена.
Катя стояла посреди комнаты. Подбородок дрожал. Потом она развернулась и ушла в гостевую, хлопнув дверью так, что задрожала стеклянная полка в коридоре.
Катя уехала в воскресенье. Собрала чемодан — тот самый, синий, на колёсиках — и вызвала такси. В прихожей остановилась.
— Передай папе, что я не буду звонить, — сказала она Виктории. Голос ровный, глаза сухие. — Раз ему это неудобно.
— Никто не говорил, что ему неудобно, — ответила Виктория. Она стояла, прислонившись к дверному косяку. Рука — на ручке двери, костяшки белые.
— Ну а как иначе? Ты же всё решила.
Я решила. За двадцать три дня в моей квартире — ни одного «спасибо», но виновата я.
Катя вышла. Дверь закрылась мягко — в этот раз без хлопка. Странно, но от этого стало тяжелее.
Андрей вышел из спальни через минуту.
— Уехала?
— Да.
Он постоял. Посмотрел на пустую вешалку, где висел Катин шарф.
— Она мне написала. «Раз так — живите как хотите».
Виктория кивнула. В горле стоял ком, но не от жалости. От усталости.
Прошёл месяц.
Катя не звонила. Ни разу. Андрей писал ей раз в три дня — «как дела?», «всё нормально?». Она отвечала односложно: «нормально», «ок», «занята». Калининград они так и не забронировали. На счету — тридцать пять тысяч. Андрей не предложил доложить.
Людмила позвонила один раз. Сказала: «Катя маме жалуется, что её выгнали». Виктория ответила: «Я попросила съехать после двадцати трёх дней. Это не одно и то же». Людмила помолчала и сказала: «Ну, каждый видит по-своему».
Виктория не оправдывалась. Пальцы сжимали телефон. Разговор длился четыре минуты.
Утро вторника. Октябрь. Батареи наконец дали — по квартире плыло сухое тепло. Виктория стояла на кухне. Кофе. Тишина. Специи стояли на своих местах — она вернула их в первый же день после Катиного отъезда. Рабочая папка лежала на тумбочке в прихожей. Никто не трогал.
Она отпила кофе. Горький, без сахара. За окном — серое утро, голуби на карнизе. Вечером не позвонят — уже месяц, как в девять не звонят.
На холодильнике висела фотография — Андрей и Катя, ей лет десять, они на рыбалке. Виктория не снимала. Андрей не убирал. Фотография висела и смотрела.
Виктория поставила чашку в раковину. Провела пальцем по краю стола — чисто. Вздохнула. Пошла собираться на работу.
Конфликт не закончился. Он просто ушёл в молчание, а молчание — это не мир.
Имела ли Виктория право выставить взрослую дочь мужа — или это та черта, которую новая жена не должна переступать?