Мой брат стоял у гроба отца в костюме за двести тысяч — и плакал так искренне, что я почти поверила.
Меня зовут Вера, мне пятьдесят три, и я тридцать лет работаю медсестрой в районной поликлинике. Знаю, как выглядит настоящее горе. И знаю, как выглядит облегчение, замаскированное под скорбь.
Костя всегда был талантливым актёром.
— Верочка, — он обнял меня, пахнуло дорогим парфюмом, — как же так, а? Папа... Я не успел попрощаться.
Я промолчала. Просто стояла, чувствуя его руки на своих плечах — тяжёлые, чужие.
Не успел попрощаться.
За восемь месяцев папиной болезни Костя приезжал дважды. Первый раз — когда узнал про диагноз. Второй — когда я позвонила сказать, что папа уже не встаёт.
Три года назад
— Пап, я посмотрела документы. Ты уверен?
Отец сидел на кухне в своей старой клетчатой рубашке, той самой, что мама ему подарила на серебряную свадьбу. После её смерти он носил эту рубашку почти каждый день.
— Уверен, дочка. Костя — старший. Ему дом, как положено.
— Но...
— Вера. — Отец поднял на меня глаза, и я увидела в них ту же упрямую уверенность, с которой он всю жизнь принимал решения. — Тебе квартира останется, Костиной семье — дом. Справедливо.
Я хотела сказать: «Пап, Костя за двадцать лет приезжал к тебе раз в год на твой день рождения». Хотела сказать: «Его жена называет тебя „деревенщиной" за глаза». Хотела сказать: «Когда мама умирала, он прислал деньги на похороны и не приехал».
Вместо этого я сказала:
— Хорошо, пап.
Потому что это был его выбор. И потому что мне никогда не нужен был этот дом — мне нужен был он.
Восемь месяцев назад
Звонок от участкового врача застал меня на работе.
— Вера Павловна, вашего отца госпитализировали. Инсульт. Обширный.
Я приехала в областную больницу через четыре часа — автобус, электричка, снова автобус. Село Мокрое в ста двадцати километрах от города, и дорога зимой — отдельное испытание.
Папа лежал в реанимации, опутанный проводами и трубками. Левая сторона тела не двигалась. Речь — нечленораздельные звуки.
Но глаза — глаза всё понимали.
— Пап, я здесь. — Я сжала его правую руку. — Я рядом.
Костя позвонил вечером.
— Вер, слушай, это надолго?
— Что — надолго?
— Ну, он... В смысле, какой прогноз?
Я стояла в больничном коридоре, где пахло хлоркой и бедой, смотрела на облупившуюся краску на стенах и думала: мой брат только что спросил, когда умрёт наш отец.
— Врачи говорят, если переживёт кризис — можно будет забрать домой. Но нужен постоянный уход.
Пауза.
— Вер, ты понимаешь, у меня работа. Бизнес. Я не могу...
— Я понимаю, Костя.
— Может, сиделку нанять?
— Может.
— Я пришлю деньги. На первое время.
Он прислал пятьдесят тысяч. На первое время. Сиделка в нашем районе стоит тысячу рублей в день — если найдёшь. Я не нашла.
Я взяла отпуск за свой счёт. Потом ещё один. Потом уволилась — главврач сказал, что больше не может держать место.
Тридцать лет выслуги, и мне даже не устроили проводы. Просто положили трудовую книжку в конверт.
Папа медленно шёл на поправку. Начал шевелить левой рукой. Потом — пытаться говорить. Первое слово, которое он произнёс ясно, было «Вера».
Второе — «Костя?»
— Он занят, пап. Работа.
Отец отвернулся к стене. Я видела, как дрожат его плечи.
Пять месяцев назад
Костя приехал без предупреждения.
Я как раз меняла папе постель — он снова не успел позвать меня в туалет, и ему было стыдно, и мне было больно видеть этот стыд в его глазах. Мой отец, который всю жизнь работал на тракторе, строил этот дом своими руками, который никогда ни у кого ничего не просил — теперь плакал оттого, что обмочился, как младенец.
— Пап, это ничего. Это нормально. Ты поправишься.
И тут хлопнула входная дверь.
— Есть кто живой?
Костин голос — громкий, хозяйский. С ним была жена, Элла, и их дочь Кристина, которую я видела последний раз на её десятилетии. Сейчас ей было двадцать два, и она смотрела на дом так, будто оценивала недвижимость.
Впрочем, так оно и было.
— Верунь! — Костя обнял меня с порога. — Как ты похудела! Пашешь тут одна, бедная. А где папа?
— В спальне.
Он прошёл к отцу, и я услышала:
— Батя! Ну ты как? Нормально? Выглядишь молодцом!
Папа выглядел как человек, который перенёс инсульт и пять месяцев лежал без нормальной реабилитации, потому что на реабилитацию нужны деньги.
Элла прошла по дому, трогая стены, заглядывая в комнаты. Кристина фотографировала на телефон.
— Костя, — я остановила брата в коридоре, — зачем вы приехали?
— Верунь, не начинай. — Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. — Я соскучился по папе. И хотел обсудить кое-что.
— Что именно?
— Ну, мы с Эллой думаем... В общем, дом-то всё равно мой по завещанию. Может, уже сейчас переоформить дарственную? Пока папа ещё в сознании. А то потом доказывай, что он был дееспособен.
Я смотрела на него — на своего брата, с которым мы выросли в этом доме, лазили вместе на яблони в саду, прятались от грозы на чердаке.
— Ты серьёзно?
— А что такого? Вер, у меня бизнес. Мне нужно подо что-то взять кредит. Под этот дом — идеально. Земля, участок, всё такое. А папе какая разница — он же всё равно тебе квартиру оставит.
— Папа ещё жив, Костя.
— Ну и что? Я же не предлагаю его выселять. Пусть живёт, сколько... — Он осёкся. — Ну, ты поняла.
Я поняла.
Костя пробыл два дня. За эти два дня он ни разу не помог мне с отцом — не сменил ему памперс, не покормил с ложечки, не посидел рядом ночью, когда папе снились кошмары и он кричал мамино имя.
Зато он съездил в районный центр к нотариусу.
На второй вечер он вошёл в комнату к отцу с бумагами в руках.
— Пап, тут ничего сложного. Просто подпиши — и я поеду. Дел много, сам понимаешь.
Я стояла в дверях. Отец посмотрел на меня — долго, тяжело. Потом на Костю.
— Вер-ра... — Речь давалась ему с трудом. — Вый-ди...
Я вышла.
Через полчаса Костя выскочил из комнаты с лицом красным от злости.
— Ты его настроила! Ты!
— Я ничего ему не говорила.
— Врёшь! Он всегда тебя больше любил! Всегда! А я — старший! Мне положено!
— Тебе положено было быть рядом, когда он болел, — тихо сказала я.
Костя замахнулся — и опустил руку. Элла и Кристина смотрели из кухни.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Ещё как пожалеешь.
Они уехали в тот же вечер.
Три месяца назад
Папа умирал.
Я знала признаки — тридцать лет медсестрой научили. Дыхание стало реже. Кожа посерела. Он почти не открывал глаза, а когда открывал — смотрел куда-то мимо меня.
— Пап... — Я держала его за руку. — Пап, я здесь.
Он повернул голову. Губы шевельнулись.
— Мар-ри-я...
Мамино имя.
— Пап, это я. Вера.
— Вер-ра... — Он сжал мои пальцы — слабо, почти неощутимо. — Кось-тя... поз-зови...
— Пап...
— По-звони... ему... Пусть... прие-дет...
Я позвонила. Трубку взяла Элла.
— Вера, это срочно? Костя на встрече.
— Папа умирает. Он хочет попрощаться с Костей.
Пауза.
— Я передам.
Костя перезвонил через два часа.
— Вер, слушай, я не могу сейчас. Сделка горит. Но как только...
— Костя, он может не дожить до завтра.
— Ну, ты преувеличиваешь. Врачи же говорили — может тянуться месяцами.
— Это было пять месяцев назад.
— Вер, я правда не могу. Это миллионный контракт. Понимаешь? Миллионный.
Папа умер через шесть часов. Я держала его за руку. Он так и не дождался Кости.
На похоронах
Костя прилетел на следующий день. С Эллой и Кристиной. И с адвокатом.
Да, он привёз на похороны отца адвоката.
— Верунь, — он отвёл меня в сторону после отпевания, — нам нужно обсудить формальности.
— Какие формальности?
— Ну, дом. Завещание. Ты же понимаешь, там всё ясно — дом мне, квартира тебе.
— Понимаю.
— Вот и отлично. — Он явно расслабился. — Это ненадолго. Надо только бумаги оформить. Рутина.
— Конечно, Костя. Рутина.
Он не заметил, как я улыбнулась.
Через две недели. Нотариальная контора
Нотариус Галина Петровна — строгая женщина лет шестидесяти в очках с толстыми линзами — разложила документы на столе.
— Итак, присутствуют наследники первой очереди: Константин Павлович и Вера Павловна. Приступим к оглашению завещания.
Костя сидел рядом со мной, нога на ногу, в телефоне листал что-то. Элла и Кристина ждали в коридоре.
— Завещание составлено... — Галина Петровна нахмурилась. — Секунду. У меня два завещания.
Костя поднял голову.
— Как — два?
— Первое от двенадцатого марта две тысячи двадцатого года. Второе от пятнадцатого октября две тысячи двадцать третьего.
— И что? — Костя пожал плечами. — Действует последнее, все знают.
— Совершенно верно. — Нотариус поправила очки. — Оглашаю последнее завещание Павла Сергеевича Кострова.
Я смотрела, как меняется лицо моего брата. Как уверенность сменяется недоумением, потом — тревогой.
— «Я, Костров Павел Сергеевич, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество — жилой дом и земельный участок в селе Мокрое — своей дочери, Костровой Вере Павловне...»
— Что?! — Костя вскочил. — Это подделка!
— Константин Павлович, сядьте.
— Я не сяду! Это она! — Он ткнул в меня пальцем. — Она его заставила! Он был недееспособен!
— Завещание заверено нотариусом Андреевым в присутствии двух свидетелей, — спокойно продолжила Галина Петровна. — Имеется медицинское заключение о дееспособности завещателя на момент составления документа.
— Какое заключение? Он же после инсульта еле говорил!
— Говорил плохо, — сказала я. — Но соображал отлично.
Костя уставился на меня.
— Ты...
— Я ничего ему не говорила. Он сам.
— Врёшь!
— Костя, — я встала, — помнишь, ты приезжал в мае? Когда хотел, чтобы он подписал дарственную?
Брат молчал.
— Он мне потом сказал. Целый час формулировал — слово за словом. Знаешь, что он сказал?
Молчание.
— Он сказал: «Костя хочет дом, но не хочет отца. Пусть забирает то, что заслужил».
— Это... это незаконно! Я буду оспаривать!
— Оспаривай. — Я собрала сумку. — У меня есть записи. Видео. Каждый день последние восемь месяцев — как я за ним ухаживала. И как ты ни разу не позвонил спросить, как он себя чувствует. Ни разу за восемь месяцев, Костя.
— Я звонил!
— Ты звонил узнать, не подписал ли он дарственную. Я сохранила все сообщения.
Галина Петровна деликатно кашлянула.
— Если наследники закончили, я продолжу. Кроме того, в завещании есть ещё один пункт.
Костя замер.
— Какой ещё пункт?
— «Своему сыну Константину Павловичу завещаю фотоальбом с семейными фотографиями и рубашку, которую мне подарила моя жена Мария на серебряную свадьбу. Пусть помнит, что было ценнее всего».
Мы вышли из нотариальной конторы вместе — я, Костя, Элла и Кристина.
Элла шипела что-то мужу на ухо. Кристина смотрела на меня с нескрываемой ненавистью.
— Ты за это ответишь, — сказал Костя. — Я найду адвоката. Докажу, что ты его обманула.
— Удачи.
— Ты думаешь, это всё? Думаешь, я так просто отступлюсь?
Я остановилась. Повернулась к нему.
— Костя, послушай меня внимательно. Я не хотела этого дома. Мне он не нужен. Я хотела, чтобы папа прожил последние месяцы не в одиночестве. Чтобы рядом был кто-то, кто его любит.
— Красивые слова.
— А ты хотел дом. Не папу — дом. И он это понял. Понял, когда ты приехал с нотариусом и адвокатом, а не с лекарствами и памперсами.
— Я прислал деньги!
— Пятьдесят тысяч. За восемь месяцев. Сиделка стоит тридцать тысяч в месяц. Плюс лекарства. Плюс специальное питание. Плюс... — Я махнула рукой. — Впрочем, тебе это неинтересно. Тебе всегда было неинтересно.
— И что теперь? Будешь жить в этом доме?
— Нет. Продам.
Костя дёрнулся.
— Что?!
— Продам. Деньги отдам в хоспис, где лечат таких, как папа. Там людей кормят, моют, переворачивают каждые два часа, чтобы не было пролежней. Там с ними разговаривают. Там их не бросают.
— Ты... ты не можешь...
— Могу. Это мой дом. По закону.
Элла схватила мужа за руку.
— Костя, пойдём. Она сумасшедшая.
— Подожди! — Он вырвался. — Вера, я... Послушай, давай договоримся. Я погорячился. Ты же понимаешь — у меня бизнес, кредиты, я рассчитывал на этот дом...
— Ты рассчитывал, что папа умрёт быстрее.
Он отшатнулся, будто я его ударила.
— Я... Это неправда.
— Правда, Костя. Это правда.
Я пошла к остановке. Автобус до вокзала ходил раз в час, и я не хотела его пропустить.
— Вера! — крикнул он мне вслед. — Вера, ты пожалеешь!
Я не обернулась.
Месяц спустя
Дом я продала молодой семье — муж с женой и двое детей. Они приехали смотреть участок, и женщина сказала:
— Какой сад красивый. Яблони старые, да?
— Отец сажал. Сорок лет назад.
— Мы сохраним. Обязательно сохраним.
Деньги — четыре с половиной миллиона — я перевела в областной хоспис. На именную палату. Палату имени Павла Сергеевича Кострова.
Главврач хосписа — пожилая женщина с усталыми добрыми глазами — сказала:
— Вы уверены? Это большие деньги.
— Уверена.
— Можно спросить — почему?
— Мой отец умер дома. Но многие умирают одни, в больницах, где на них нет времени. Пусть хоть кому-то будет легче.
Она пожала мне руку.
— Мы повесим табличку. С его именем.
— Спасибо.
Костя подал в суд. Три раза. Три раза проиграл.
Экспертиза подтвердила: папа был дееспособен. Свидетели — фельдшер из поликлиники и соседка баба Зина — подтвердили: он знал, что делает. Видеозаписи, которые я вела «для себя» — чтобы потом пересматривать, чтобы помнить — стали доказательством.
На одной из записей папа говорит — медленно, с трудом выталкивая каждое слово:
— Кось-тя... при-ехал... за до-мом... Не за мной... За до-мом...
Судья посмотрела запись и закрыла дело.
Сейчас
Я снова работаю медсестрой — в том самом хосписе. Устроилась через месяц после суда.
Зарплата небольшая, но мне хватает. Квартира осталась — папа не стал менять этот пункт завещания. Однушка в хрущёвке, зато своя.
Костя не звонит. Элла удалила меня из всех контактов. Кристина написала однажды — длинное злое сообщение о том, какая я мерзкая, жадная, подлая.
Я не ответила.
Иногда, когда дежурю ночью и сижу у постели очередного пациента, я думаю о папе. О том, как он улыбался, когда я приносила ему чай с малиновым вареньем — тем самым, что мама варила по бабушкиному рецепту. О том, как он сжимал мою руку и говорил: «Спа-си-бо, доч-ка».
О том, как в последний день он открыл глаза, посмотрел на меня и прошептал:
— Ты... хо-ро-шая... Верь-ка...
Неделю назад мне позвонила незнакомая женщина.
— Здравствуйте, это хоспис? Мне сказали спросить Веру Павловну.
— Это я.
— Меня зовут Анна. Мой папа... он у вас. В палате... — Она всхлипнула. — В палате Павла Сергеевича.
— Да. Я знаю вашего папу. Михаил Иванович.
— Я хотела сказать спасибо. За то, что вы с ним сидите. Разговариваете. Он мне рассказывал.
— Не за что.
— И ещё... Можно я спрошу? Кто такой Павел Сергеевич? Чьё имя на табличке?
Я помолчала.
— Мой отец.
— Он тоже был здесь?
— Нет. Он умер дома.
— Тогда почему...
— Потому что он научил меня главному. Не дом делает человека богатым. Не наследство. А то, был ли рядом кто-то, кто держал тебя за руку в конце.
Анна плакала в трубку. Потом сказала:
— Я приеду завтра. К папе.
— Приезжайте. Он ждёт.
Я вешаю трубку и иду по коридору хосписа. Тихо, только гудят лампы под потолком да где-то капает вода из крана.
В палате номер семь — той самой, с табличкой — спит Михаил Иванович. Его дочь приедет завтра. Впервые за три месяца.
Может, успеет попрощаться.
Я сажусь рядом с его кроватью, беру за руку.
— Держитесь, Михаил Иванович. Дочка едет.
Он не открывает глаз, но пальцы чуть сжимаются в ответ.
Этого достаточно.