— Ты мне сейчас всерьёз объясняешь, что полка в ванной падает сама по себе, а ты тут ни при чём? — Алина даже не повысила голос, и от этого в комнате стало холоднее.
Сергей, сидевший на табурете, медленно оторвался от телефона так, будто она выдернула его из привычной, удобной спячки. На футболке — пятно, старое, въевшееся, как их разговоры по кругу. Он посмотрел на неё усталым взглядом человека, который заранее готовится не делать ничего.
— Али, ну… я после работы. Я же сказал: в выходные.
— В выходные, — повторила она. — Конечно. Как ты в прошлые выходные обещал, и в позапрошлые. Полка падает не по расписанию. У неё нет твоего календаря.
Он вздохнул и сделал то, что всегда делал: попытался пошутить. Не смешно, зато удобно — как плед, которым накрывают проблему, чтобы не видеть.
— Да ладно тебе. Ты сильная, ты и сама можешь…
У Алины даже пальцы на крышке от сковороды чуть не свело. Сковорода шипела, масло плевалось, кусочки картошки темнели по краям, как будто тоже слушали и торопились сгореть, лишь бы это всё быстрее закончилось.
— Сильная — не значит бесплатная рабочая сила, Серёж. Я в этой квартире живу, а не прохожу стажировку на выживание.
Он поднялся, почесал затылок, подошёл к подоконнику и начал щёлкать ножницами по сухим листьям у цветка — ровно так же, как щёлкал всегда, когда надо было занять руки и не отвечать. Щёлк-щёлк. Тиканье бомбы в его исполнении.
— Ты опять заводишься, — сказал он тихо. — Зачем?
— Потому что я устала молчать, чтобы ты не нервничал, — Алина выключила плиту резким движением. — Я молчу, ты привыкаешь. Привыкаешь — и дальше не слышишь. Потом я уже не молчу, а ору. И тогда ты говоришь, что я «опять завожусь». Удобно, да?
Сергей повернулся к ней уже не как к жене, а как к человеку, который вмешивается в его привычный порядок.
— Слушай… это всё из-за мамы, что ли?
Вот оно. Слово «мама» в их доме звучало как пароль к скандалу. Как кнопка «вызвать тревогу».
Алина не сразу ответила. Она села за стол, посмотрела в окно. Там висело серое небо, рыхлое, как старая вата, которой когда-то в детстве утепляли щели. Всё было такое же — заштопанное, лишь бы не дуло, но всё равно тянуло холодом.
— Она приедет когда? — спросила Алина наконец. — Завтра? Послезавтра? Или уже с порога начнёт переставлять мебель и рассказывать, кто тут неправильно живёт?
Сергей поморщился, будто ей удалось попасть в точку.
— Она просто хочет помочь.
— «Помочь» — это когда спрашивают, надо ли, — сухо сказала Алина. — А твоя мать приезжает как инспектор. И каждый раз будто бы ставит отметки: «Сын не накормлен», «Невестка не улыбается», «Дети громко дышат». Потом выносит вердикт.
— Ты преувеличиваешь.
— Я? — Алина коротко усмехнулась. — Это она в прошлый раз решила, что наша спальня — идеальное место для своих «вещичек». Вещички — это, напомню, её мокрые штаны, которые она повесила сушиться на спинку нашего кресла. И потом ещё сказала: «Ну вы же всё равно там не сидите». Ага. Мы там, видимо, не живём. Мы там существуем до её визита.
Сергей снова щёлкнул ножницами. И выдал то, чего Алина ждала, но всё равно каждый раз будто получала в живот.
— Она переживает за квартиру. Говорит, размен — глупость. Там места много… А мы тут в тесноте.
Алина медленно подняла глаза.
— Опять началось.
Трёхкомнатная на Октябрьском — слова, которые у Алины уже давно ассоциировались не с жилплощадью, а с властью. Там Валентина Михайловна жила одна, как хозяйка маленькой империи: балкон — под цветы, шкафы — под «память», полки — под «сувениры», и всё это — как аргументы в разговоре: «У меня есть, а у вас нет».
— Ты думаешь, она действительно отдаст её нам? — спросила Алина почти спокойно. — Или, как обычно, будет держать на крючке? А потом вдруг окажется, что «достойнее» — это Витя с Тамарой? Они же такие свои. Племянник — почти родной сын.
Сергей отвёл взгляд.
— Не начинай…
— Я не начинаю, я продолжаю, — отрезала Алина. — Мы это живём. Просто ты притворяешься, что нет.
Вечером Валентина Михайловна позвонила. Долго. Настаивала. Сергей включил громкую связь, как будто хотел показать: вот, мол, никаких секретов. Алина сидела рядом, смотрела в телефон, делая вид, что занята, и ловила каждое слово, как ловят шипение газа.
— Ну вы подумайте, что вы делаете, — голос у свекрови был сладкий, но вязкий. Такой, которым говорят «родненький» и одновременно мысленно ставят тебя на место. — Размен — это же глупость. Потом будете по углам. А так — нормальная квартира. Никому ничего не мешает. Я ведь не вечная, Серёжа…
Алина едва не фыркнула. «Не вечная» звучало каждый год одинаково бодро.
— Мам, мы пока ничего не решили, — ровно отвечал Сергей. — Просто думаем. Дети растут. Им хочется хотя бы…
— Детям не комнаты нужны, а дисциплина, — перебила Валентина Михайловна. — А то потом вырастают такие… и на родителей в суд подают. Я вот знаю одну — всё отдала, всё. А теперь где? Нервотрёпка одна. Всё, Серёжа, я тебе говорю как мать: подумай.
Алина резко отложила телефон на стол — так, что он звякнул.
— Хватит, — сказала она в пространство. — Я не собираюсь жить с ощущением, что мы постоянно должны заслуживать право на воздух.
Сергей тут же напрягся.
— Али, не надо, — тихо попросил он, не глядя на неё. — Она же…
— Она же что? — Алина повернулась к нему. — Святая? Или просто привыкла, что ты всегда соглашаешься?
На той стороне повисла пауза, а потом Валентина Михайловна, будто случайно, добавила:
— И вообще… не забывайте, что всё это — моё. И решение тоже моё.
Вот эта фраза, обычная, будничная, ударила Алину сильнее любого скандала. Потому что звучала не как «моё», а как «ваше — тоже моё, если я захочу».
Сергей отключил связь и молча потёр лицо. У него было выражение человека, который только что снова проиграл, но притворяется, что это ничья.
— Ты довольна? — спросил он.
— Довольна? — Алина коротко рассмеялась. — Нет. Я просто устала делать вид, что меня это не унижает.
На следующий день они пошли в магазин втроём. «Семейная прогулка». В теории — как у нормальных людей. На практике — молчание, колкости и ощущение, что воздух можно резать ножом.
У стойки с кофе Валентина Михайловна остановилась, придирчиво посмотрела на ценники и ткнула пальцем в самую дешёвую банку.
— Вот этот берите. Зачем вам переплачивать?
Алина даже не сразу нашла слова. У неё в горле будто встал ком, знакомый: такой ком появляется, когда тебе не просто советуют, а демонстративно учат жить, как ребёнка.
— Мы другой берём, — сказала она коротко.
— Ну-ну, — хмыкнула свекровь. — Просто надо быть разумнее. Сейчас времена какие. Сегодня одно, завтра другое. И вообще… кто знает, как всё сложится. Кому что останется.
Сергей в этот момент смотрел куда-то в сторону, как будто на полке с чаем внезапно открылся смысл жизни. Он молчал. И молчание было самым громким участником их семьи.
Ночью Алина лежала и слушала, как капает кран. Кап-кап-кап. Как будто кто-то методично отмеряет её терпение по капле. Сергей рядом спал и сопел спокойно, уверенно — так спят люди, которые уверены: завтра всё будет как вчера, потому что никто не рискнёт сломать привычную конструкцию.
«Она не отдаст», — думала Алина, глядя в темноту. — «Ни квартиру. Ни его. Ни право быть взрослой женщиной, а не приложением к их семейным правилам».
И вдруг отчётливо поняла: дело давно не в метрах. Дело в месте. В том, кто в их жизни главный.
И почему-то главным всегда оказывался кто угодно, только не она.
Скандал начался с мелочи — с яиц.
Утро было вязким и серым, как просроченная сметана: вроде ещё держится, но уже пахнет бедой. Сергей сидел на кухне в той самой футболке с пятном. Алина два дня просила выбросить. Он продолжал носить, как демонстрацию: «Мне всё равно». Иногда именно такие мелочи режут сильнее, чем большие слова.
Валентина Михайловна вышла в халате, поставила на стол тарелку с яйцами. Яйца были горячие, крапчатые, пахли чем-то чужим.
— Это чьи? — спросила Алина осторожно, уже чувствуя, как внутри поднимается неприятный холод.
— Наши, деревенские, — бодро отозвалась свекровь. — Тамара вчера передала. Из Башкирии. Натуральные.
Алина посмотрела на Сергея. Он уткнулся в кружку, будто там плавал спасательный круг.
— Из Башкирии… через кого? — уточнила Алина медленно.
Валентина Михайловна отмахнулась.
— Через знакомых. Мои-то приехали. Устроились тут на время. Пока мы всё решаем… по вашему вопросу.
Алина поставила чайник на плиту — слишком резко, с грохотом.
— «Устроились» — это где? — спросила она, и голос у неё стал ровным, опасным.
Свекровь отвела взгляд, но уже было поздно: поезд пошёл.
— Ну… я им предложила пожить на даче. Она же всё равно стоит пустая. Не на улице же им. У Вити спина, у Тамары давление…
У Алины даже руки похолодели.
— Ты пустила их на мою дачу?
— Не начинай, — раздражённо сказала Валентина Михайловна. — Пока ничего не оформлено, не надо так говорить. И вообще, мы же одна семья. Ты что, отдельно?
Алина повернулась к Сергею.
— Ты знал?
Он поднял глаза, как школьник, которого поймали на списывании.
— Я думал, ты не против… мама сказала, что это ненадолго…
— Ты думал? — Алина почувствовала, как у неё начинает звенеть в ушах. — Ты у меня спросил? Или тут решение принимается без меня, как будто меня в доме нет?
Сергей попытался подойти, взял её за плечи — мягко, но так, будто хотел удержать не её, а ситуацию.
— Али, ну зачем так… они же временно… Ты сама всегда говорила, что семья…
— Семья — это когда тебя не ставят перед фактом, — перебила она. — Семья — это когда муж не прячется за маму.
Валентина Михайловна подняла подбородок.
— Ты в эту семью пришла, Алина. Не родилась. И надо бы уважительнее. А то у тебя всё — «мне», «моё», «я». Как будто ты одна.
Это прозвучало как пощёчина. Тихая, воспитанная, но больная. Алина молча подошла к столу, взяла тарелку и одним движением высыпала яйца в раковину. Глухой стук. Одно треснуло, потекло липким желтком — и Алина почему-то запомнила именно это, как символ: треснуло то, что казалось целым.
— Я не обязана быть удобной, — сказала она тихо. — Я живу, а не обслуживаю ваш семейный театр.
— Ах вот как, — свекровь побледнела. — Ну тогда посмотрим, как ты запоёшь, когда всё решится. С такими-то замашками…
Алина вышла в коридор, достала телефон и набрала Лену — подругу-нотариуса. Пальцы дрожали, но голос она держала.
— Лена, посмотри, пожалуйста… открывали ли дело по даче в Верхней Слободе? И… не всплывал ли там кто-то посторонний.
Пауза на линии была слишком долгой.
— Али… — осторожно сказала Лена. — Не хочу тебя добивать, но там действительно кто-то шевелится. Подано заявление. Фигурирует Тамара… и муж. Они пытаются зайти с формулировкой «временное распоряжение» через уход за пожилым человеком. И да… если завещание не зарегистрировано как следует, они будут цепляться.
Алина закрыла глаза.
— Спасибо, — сказала она и отключила связь.
Потом стояла пару секунд, прижимая телефон к ладони, как будто он мог удержать её от падения. И в голове вдруг стало удивительно тихо — как бывает перед тем, как человек делает что-то окончательное.
Вечером они поехали на дачу без предупреждения.
Сергей пытался тянуть: «Может, завтра… может, с утра… может, не надо так резко…» Он говорил и говорил — как будто словами можно было отложить реальность на потом. Алина молчала. Она уже устала объяснять.
Дача встретила их запахом табака и какого-то дешёвого алкоголя. Дверь открылась легко, будто там давно никого не смущало слово «чужое».
В гостиной на старом диване развалился Витя — в шортах, с бутылкой в руке, с лицом человека, который уже всё решил. Тамара копалась в холодильнике, будто проверяла, что ещё можно забрать «на память».
— О, приехали, — ухмыльнулся Витя. — Хозяева вспомнили. Заходи, Алиночка, не стесняйся. Будешь… ну, поесть найдём.
Алина огляделась. Грязь была не случайная — хозяйская. Следы обуви, окурки, чужие пакеты, на столе — старая мамина пепельница, которую Алина берегла, потому что там была надпись из прошлого, неважная, но мамина.
Она взяла пепельницу в руки медленно, как в плохом кино, где всё уже понятно заранее.
— Собирайтесь, — сказала она.
Тамара подняла брови.
— Что?
— Собирайтесь и уезжайте. Сейчас. Хотите — такси, хотите — автобус. Но здесь вы больше не живёте.
— Да ты с ума сошла, — фыркнула Тамара. — Нас Валентина Михайловна пустила! Это всё…
— Вы тут никто, — Алина сказала тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Ни по документам, ни по совести. Вы приехали как гости — а ведёте себя как хозяева. Это заканчивается сегодня.
Сергей попытался вмешаться:
— Али, ну…
Она повернулась к нему так, что он замолчал сам.
— Ты сейчас либо со мной, либо снова «ну». Я устала жить в «ну».
Витя поднялся, сделал шаг вперёд, глаза налились злостью.
— Ты полегче, девочка. Мы тоже не пальцем деланные.
Алина не отступила.
— А я не ваша девочка. Я взрослая женщина, у которой украли право решать в собственной жизни. И я его возвращаю.
Через час они уехали — с матами, с хлопаньем дверей, с обещаниями «показать». Алина сидела на крыльце, смотрела на пустую дорогу. Руки дрожали не от страха — от адреналина. Сергей стоял рядом, сутулился, будто его уменьшили.
— Ты могла бы помягче, — сказал он наконец, голосом человека, который всё ещё надеется, что можно всем угодить.
Алина повернулась к нему.
— Я могла бы и дальше молчать, пока меня втаптывают, — ответила она. — Но я выбрала не сдохнуть внутри. Вот и всё.
Он смотрел на неё долго, как будто пытался понять, кто эта женщина. Та самая, которая раньше сглатывала. Та самая, которая улыбалась на семейных застольях. Та самая, которая терпела. И вдруг — не та.
— Я… — начал Сергей и запнулся. — Я с тобой.
Алина кивнула, но без облегчения.
— Посмотрим, — сказала она.
Неделя прошла вязко, неприятно. Сергей ходил по квартире как человек, который постоянно ждёт звонка. И дождался.
Позвонила Валентина Михайловна. Говорила мягко, почти ласково — тем самым голосом, которым удобно резать по живому, не пачкая руки.
— Алиночка, у нас к тебе разговор. Витя подал в суд. По даче. Он же там… ухаживал, помогал. Ты пойми, ты ничего не оформила вовремя. А люди тоже не железные.
Алина стояла у окна и слушала, как будто это говорили не ей, а кому-то из соседей. Внутри было странно спокойно. Холодно. Чётко.
— Вы серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно. Мы хотим всё решить по-человечески. Без истерик. Ты же не хочешь позора?
Алина медленно улыбнулась — впервые за долгое время не потому, что «так надо», а потому что ей стало ясно: они не остановятся. А значит, ей тоже нельзя останавливаться.
— Поняла, — сказала она. — Тогда теперь будет по закону.
Она отключила вызов и услышала, как в комнате щёлкнул замок входной двери — Сергей вернулся с работы раньше. На секунду повисла тишина, тяжёлая и плотная.
А потом в эту тишину врезался резкий, настойчивый звонок в дверь — длинный, как вызов.
Алина не пошла сразу открывать. Она посмотрела на Сергея, и по его лицу было видно: он уже догадывается, кто там.
— Только не делай вид, что тебя нет, — сказала она тихо. — Сегодня уже не получится спрятаться.
И она шагнула к двери.
За дверью стояли они — как будто не уходили никуда, а просто ждали, пока Алина остынет и снова станет «нормальной». Валентина Михайловна в пальто, застёгнутом на все пуговицы, с чемоданом на колёсиках и лицом, на котором заранее написано: «Я здесь законно, спорить бесполезно». Рядом Витя — тяжёлый, с тем самым взглядом человека, которому должны по факту рождения. За ним Тамара, с пакетом из супермаркета, как будто они приехали не в чужую квартиру на конфликт, а на дачу к друзьям: «Мы тут поживём, не моргайте».
Алина держала ручку двери и секунду думала: захлопнуть, закрыть на цепочку, не слушать. Но она уже знала, что если сейчас спрячется — её снова загонят в угол. А она больше не собиралась.
— Ну здравствуй, — сказала Валентина Михайловна таким тоном, будто это Алина явилась к ней без спроса. — Мы зашли. Временно.
— «Мы» — это кто? — Алина даже не пошевелилась, не отступила. Дверь открыта ровно настолько, чтобы видеть лица и не пускать тела.
Витя ухмыльнулся и подтолкнул чемодан вперёд коленом.
— Да не начинай. Нам бы переночевать. Тамара устала. У меня поясница. Мы ж не на улице.
— Вы сейчас сами себе придумали причину и уже считаете, что я обязана, — спокойно сказала Алина. — Идите к Валентине Михайловне домой. Там места много.
Свекровь качнула головой, как учительница, которая слышит от двоечницы очередную «отговорку».
— Не умничай. Сергей, — она даже не посмотрела на Алину, сразу повернулась вглубь квартиры. — Серёжа, выйди. Поговорим как взрослые.
Сергей стоял за спиной Алины, в коридоре. Он пришёл раньше и ещё не успел снять куртку. Вид у него был такой, будто его заставили выбирать между двумя дверьми: в одной — привычка, во второй — жизнь. Он молчал. Молчание у него работало хуже крика.
— Серёжа, — повторила мать, и это прозвучало не просьбой, а командой. — Ты не позволишь жене позорить семью на лестничной клетке.
Алина коротко усмехнулась.
— Семья — это вы сейчас? С чемоданами и ультиматумами?
Тамара попыталась проскользнуть плечом в щель, как кошка, которая делает вид, что она «случайно».
— Мы же на минутку… детей увидим. У вас тут тепло. Ну что ты, Алин…
Алина резко передвинула ногу так, что щель исчезла.
— Даже не пытайся. Здесь не проходной двор.
— Ой, да кто ты такая, — вспыхнул Витя. — Хозяйка нашлась. Дача-то ещё под вопросом, поняла? Мы заявление подали. Тамара документы готовит. Мы не так просто…
— Вот именно, — перебила Алина. — Вы не так просто. Вы очень даже просто: нахрапом. И сейчас вы пытаетесь сделать то же самое. Не получится.
Валентина Михайловна прищурилась, как человек, который долго держал себя в рамках и наконец решил выйти из образа «мягкой мамы».
— Ты думаешь, ты самая умная? Ты думаешь, ты одна тут всё решаешь? Ты в эту семью пришла — и ведёшь себя так, будто мы тебе обязаны. Сначала квартира, теперь дача, теперь ты Серёжу против матери настраиваешь. Это уже не характер, это жадность.
Сергей вздрогнул, как будто слово попало ему по лицу. Он попытался что-то сказать — и не нашёл языка.
Алина почувствовала, как внутри поднимается не истерика, а ясность. Такая холодная, что даже руки перестали дрожать.
— Валентина Михайловна, — произнесла она медленно, — если вы хотите читать лекции — читайте их Вите. Пусть он вместе с Тамарой поучится прилично жить, а не выдумывать «уход за пожилыми» ради чужого имущества. А ко мне — не надо.
— Ах ты! — свекровь шагнула вперёд, и чемодан заскрипел колёсиками по плитке. — Сергей! Ты слышишь? Ты позволяешь?!
Сергей наконец выдохнул. И сделал шаг. Не к матери. К Алине — чуть ближе, плечом к плечу. Это было движение на сантиметр, но именно оно ломает привычные конструкции.
— Мам… — голос у него был глухой, неприятно взрослый. — Уходите.
Валентина Михайловна будто не сразу поняла смысл. Она моргнула, потом рассмеялась — коротко, сухо.
— Уходите? Это ты мне сказал? Ты… мне?
— Да, — Сергей не смотрел ей в глаза. — Я сказал.
Тамара ахнула, как в театре.
— Серёж, ну ты что… мама же… мы же…
Витя дернул уголком рта, будто сейчас достанет из кармана «козырь».
— Ты, Серый, не забывай, кто тебя в люди выводил. И кто тебя в институт тянул. Ты сейчас ради этой… будешь?
Алина резко повернулась к Вите.
— Ради этой — это ради женщины, которая с ним живёт, детей растит и таскает на себе быт, пока он «в выходные прикрутит». Да, ради этой. И не надо говорить так, будто вы тут кто-то значимый. Вы — гости. Непрошеные.
Валентина Михайловна вдруг стала спокойной. Это было даже страшнее её злости. Она посмотрела на сына сверху вниз, будто оценивая товар, который оказался с браком.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда слушайте. Ты, Сергей, если выбираешь её — забудь про квартиру. Забудь про помощь. Забудь про всё. И дача тоже… — она улыбнулась тонко, — она ещё не твоя, Алина. Суд разберётся. Мы тоже умеем быть настойчивыми.
Алина наклонила голову.
— Вы думаете, вы меня пугаете? — спросила она почти спокойно. — Мне страшно было, когда я молчала. Сейчас мне просто противно.
Свекровь резко повернулась, схватила чемодан.
— Пошли, — бросила она Вите и Тамаре. — Не будем унижаться.
— Да мы ещё вернёмся, — процедил Витя, но уже не так уверенно. — Ещё попляшете.
Дверь захлопнулась. Не на истерике, не на крике. На точке.
Алина стояла в коридоре и слушала, как затихают шаги на лестнице. Потом повернула ключ в замке — два оборота. Для надёжности. Не потому что боялась, а потому что наконец позволила себе защищаться.
Сергей сел прямо на пуфик, будто ноги у него выключили. Он смотрел в пол.
— Ты… правда так думаешь? — спросил он глухо. — Что я… как мебель?
Алина медленно сняла с него куртку, повесила на крючок — не заботой, а привычкой. И только потом ответила.
— Я так чувствую, Серёж. Не потому что ты плохой. Потому что ты удобный. Для них. Для себя. Для всех, кроме меня.
Он провёл ладонями по лицу.
— Я не хотел… чтобы так.
— А как ты хотел? — Алина села на табурет напротив. — Чтобы я снова сглотнула? Чтобы мы опять подстроились? Чтобы ты мог говорить: «Ну это же мама, она же не со зла» — и дальше ничего не менять?
Сергей молчал. И в этом молчании было больше признания, чем в любом оправдании.
Алина встала и достала папку, которую уже собрала неделю назад. Паспортные копии, завещание, выписка, фотографии матери на фоне дачи. Папка лежала как доказательство того, что у неё есть позвоночник. Она положила её на стол.
— Завтра мы едем к юристу, — сказала она. — Ты можешь поехать со мной. Или не ехать. Но я всё равно поеду.
Сергей поднял на неё глаза.
— А если… если мама правда всё перепишет? Квартиру… помощь…
— Тогда мы будем жить без её «помощи», — отрезала Алина. — Знаешь, что самое смешное? Она же и так ничего не отдаёт. Она только обещает. Как ты с этой полкой. Только она обещает годами и держит тебя на поводке.
Сергей дёрнулся, будто его ударили по самому больному месту — по его самообману.
— Ты думаешь, я… трус?
Алина посмотрела на него долго. Внутри что-то щёлкнуло: усталость и злость вдруг сложились в честность.
— Я думаю, ты привык жить так, чтобы тебя не ругали. Тебе важнее, чтобы мама была довольна, чем чтобы я была жива внутри. И это… это страшно осознавать.
Он сглотнул.
— Я не хочу тебя терять.
— Тогда перестань меня отдавать, — тихо сказала Алина.
На следующий день они поехали. Сергей рядом в машине молчал, как человек, который решил идти на операцию без наркоза. Алина смотрела на дорогу и вдруг поняла: её больше не трясёт. Никакой дрожи. Только прямота.
Юрист — мужчина с усталым лицом — перелистал бумаги, поднял глаза.
— Смотрите. По даче: завещание есть, это хорошо. Но раз они уже подали заявление и пытаются разыграть историю про уход и пользование, будет грязно. Готовьтесь к экспертизам, свидетелям, срокам. Но шансы у вас хорошие, если вы будете действовать быстро и жёстко.
Сергей сидел рядом и внезапно спросил:
— А если моя мать… если она вмешается? Она может…
Юрист посмотрел на него спокойно.
— Она может только давить морально. Закон — не про её эмоции.
Алина поймала на себе взгляд Сергея: он будто впервые услышал фразу «мама не решает всё».
Когда они вышли, Сергей сказал тихо:
— Я подпишу всё, что надо. Я… я буду свидетелем. Я скажу, что они самовольно заехали.
Алина остановилась.
— Ты понимаешь, что после этого она тебя не простит?
Сергей усмехнулся криво.
— Она и так меня не прощает. Просто раньше я этого не замечал.
Вечером раздался новый удар — телефонный.
Звонила Валентина Михайловна. Теперь без ласковости.
— Ну что, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Побежала по юристам? Думаешь, самая хитрая?
— Думаю, что я взрослая, — ответила Алина.
— Взрослая? — свекровь засмеялась. — Тогда слушай внимательно. Я квартиру переписываю. На Витю. Он мужчина. Он не устраивает истерик. Он понимает, что такое уважение.
Сергей стоял рядом и слышал каждое слово. У него дёрнулась щека.
Алина посмотрела на него — и вдруг увидела не «мебель», а человека, которому впервые действительно больно.
— Переписывайте, — сказала Алина спокойно. — Это ваше право. Только не называйте это уважением. Это торговля.
— Сергей! — в трубке голос свекрови стал хлёстким. — Ты со мной или с ней? Говори!
Сергей взял телефон у Алины. Руки у него дрожали.
— Мам, — сказал он тихо. — Я… с женой.
— Тогда ты мне больше не сын.
Сергей молчал секунду. А потом сказал то, что, видимо, никогда не говорил вслух.
— А ты мне… давно уже не мать. Ты начальник.
И отключил.
Тишина после этого звонка была не уютной и не страшной. Она была как пустая комната после громкой музыки — звенящая, но честная.
Алина опустилась на стул и вдруг почувствовала, как подступают слёзы. Не потому, что её жалко. А потому, что впервые за много лет она поняла: они выбрали себя. Обоим было больно. И всё равно — выбрали.
Сергей сел рядом, долго смотрел на свои ладони, потом хрипло сказал:
— Я думал… если я буду удобным, меня будут любить.
Алина кивнула.
— Удобных не любят. Их используют.
Он поднял глаза.
— И что теперь?
Алина выдохнула.
— Теперь мы будем жить. Без их чемоданов. Без их суда в голове. Без их разрешения.
Она встала, подошла к окну, распахнула его. С улицы ударил холодный воздух, резкий, живой. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — кто-то пришёл, кто-то ушёл. Обычная жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало.
И вдруг Алина поняла, что именно это и есть самое важное: жизнь не ждёт, пока тебе разрешат быть собой.
Она закрыла окно, обернулась к Сергею и сказала уже спокойнее, без яда, но с той самой внутренней сталью, которой раньше в ней не было:
— Завтра я подаю заявление в полицию по самозахвату дачи. И иск в суд — окончательно. Ты рядом?
Сергей встал. И впервые не кивнул автоматически, а сказал чётко, взросло:
— Да. Рядом.
Алина смотрела на него и понимала: дальше будет не легче. Дальше будет грязь, звонки, давление, угрозы, попытки поссорить, расшатать, сломать. Только теперь у неё хотя бы есть союзник. А если он опять поплывёт — она уже знает, что вытащит себя сама.
И где-то глубоко внутри, под усталостью и страхом, впервые за много лет поднялось странное чувство — не радость даже, а уверенность: её больше не получится выдавить из собственной жизни.
Конец.