– Где Оля? – голос Алексея прозвучал глухо, отсекая все возможные приветствия. Он стоял на пороге, пахнущий дорогой и ветром, и не смотрел на накрытый стол, на её сияющее от радости лицо. Он смотрел только на неё, и в его глазах не было ничего, кроме этого одного вопроса.
Галина Петровна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она готовилась к этому разговору целый год, репетировала слова, подбирала интонации, но сейчас, когда сын стоял перед ней, повзрослевший и чужой, все заготовленные фразы рассыпались в прах.
– Леша, сынок, ты же только приехал, давай сначала...
– Где Оля? – повторил он тише, но от этого еще страшнее.
Она отвернулась к плите, где доваривался его любимый борщ. Руки дрожали, и половник едва не выскользнул из пальцев.
– Она уехала, – произнесла Галина Петровна так, словно говорила о погоде. – Семья переехала в другой город. Ещё весной.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как капает вода из крана. Алексей медленно опустил вещмешок на пол. Лицо его застыло в странном выражении, будто он пытался понять смысл чужих слов на незнакомом языке.
– Как это... уехала? Она должна была ждать меня. У нас были планы. Мы...
– Планы меняются, – перебила мать, и голос её прозвучал резче, чем хотелось. – Ты был в армии, она здесь. Молодая, красивая. Жизнь не стоит на месте.
Он подошел ближе, заглянул ей в лицо.
– Мама, что ты мне не говоришь? Я писал ей каждую неделю. Каждую! Она не ответила ни разу?
Галина Петровна отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, размывая контуры знакомых домов. Сложные отношения с матерью начинаются именно с такой лжи, подумала она мимолетно, но тут же отогнала эту мысль. Она делала всё для его же блага. Только для его блага.
– Письма приходили, – сказала она медленно, подбирая слова. – Первое время. Потом перестали. Я думала, ты знаешь.
– Не может быть, – Алексей покачал головой. – Оля не такая. Она обещала ждать. Она...
– Все обещают, – голос Галины Петровны стал жестким. – А потом находят кого-нибудь поближе, поудобнее. Ты же знаешь, чья она дочь.
Последнюю фразу она не удержала, и сын уловил в ней что-то странное, незнакомое.
– При чём тут её мать? Мам, о чём ты вообще?
Но Галина Петровна уже не могла остановиться. Материнская ревность к невестке, копившаяся весь этот год, вырывалась наружу помимо воли.
– При том, что яблоко от яблони недалеко падает. Надежда Семёновна всегда была такой, бегала за всеми подряд, вот и дочку свою воспитала в том же духе.
Алексей побледнел.
– Не смей так говорить об Оле. Не смей!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в старом буфете. Галина Петровна осталась стоять у окна, глядя на размытые дождем улицы, и впервые за весь этот год почувствовала не торжество, а что-то похожее на страх.
***
Двадцать пять лет назад Галина была совсем другой. Она носила светлые платья в горошек, красила губы ярко-розовой помадой и верила, что любовь может всё. Её любовь звали Виктором, и он работал инженером на том же заводе, где она только начинала свой путь в бухгалтерии. Высокий, с вьющимися темными волосами и улыбкой, от которой замирало сердце.
Они встречались полгода. Он говорил о свадьбе, о детях, о квартире, которую получит через год. Галина верила каждому слову. Она уже присматривала ткань на платье, уже мысленно расставляла мебель в той квартире, уже придумывала имена детям.
А потом появилась Надежда.
Надежда Семёновна тогда работала в заводском клубе, организовывала концерты и вечера танцев. Она была ярче, смелее, эффектнее. У неё были длинные рыжие волосы, которые она носила распущенными, когда все остальные делали скромные пучки. Она носила туфли на каблуках и умела так смеяться, что мужчины оборачивались.
Виктор оборачивался тоже.
Галина помнила тот вечер, когда всё закончилось. Новый год, корпоратив в заводском клубе, гирлянды и музыка. Она искала Виктора среди танцующих и нашла его у окна, в обнимку с Надеждой. Они смеялись, и Виктор смотрел на рыжую красавицу так, как никогда не смотрел на Галину.
Через месяц он сделал Надежде предложение.
А Галина узнала, что беременна.
Она не стала говорить Виктору. Какой смысл? Он сделал свой выбор. Она родила Алексея одна, в маленькой комнате в коммуналке, и с тех пор весь мир сузился до этого ребёнка. Мальчик с темными вьющимися волосами, в точности как у отца, которого он никогда не узнает.
Надежда родила дочь примерно в то же время. Ольгу. Рыжую, как мать, с теми же зелеными глазами. Виктор получил свою квартиру, но счастья это не принесло. Через пять лет он ушёл из семьи к другой, потом к третьей. Надежда осталась одна с дочерью, как и Галина с сыном.
Но Галина Петровна никогда не забывала. Обиды из прошлого не стираются временем, они только глубже врастают в душу, пускают корни, оплетают сердце. Она видела Надежду на улице, в магазинах, на родительских собраниях, когда дети пошли в школу. И каждый раз внутри вспыхивало то же самое: ненависть, боль, желание, чтобы та женщина почувствовала хоть каплю того, что пришлось пережить ей самой.
Когда Алексей в восемнадцать лет пришёл домой и сказал, что влюбился, Галина обрадовалась. Пока не услышала имя.
– Оля, – сказал сын, и глаза его светились. – Оля Викторова. Она учится в педагогическом, хочет работать с детьми. Мам, она такая... я не могу без неё.
Викторова. Дочь Надежды.
В тот вечер Галина Петровна не спала до утра. В голове роились мысли, одна страшнее другой. Это не могло быть случайностью. Это была какая-то насмешка судьбы, издевательство. Дочь той женщины и её сын. Девочка, рождённая в любви (пусть и недолгой), и мальчик, рождённый в позоре и одиночестве.
Она пыталась убедить себя, что дети не виноваты. Что это другое поколение, другая история. Но материнский эгоизм оказался сильнее здравого смысла. Она не могла допустить, чтобы Надежда стала свекровью её сыну. Чтобы та женщина, которая когда-то украла у неё счастье, теперь стала частью семьи Алексея.
***
Любовь Алексея и Ольги началась случайно и просто, как начинаются все настоящие истории. Весенний парк, скамейка у пруда, он рисовал в блокноте птиц, она читала книгу. Ветер перевернул страницу его альбома, и рисунок упал к её ногам.
– Красиво, – сказала Оля, поднимая лист. На нём была изображена цапля, такая живая, словно сейчас взмахнёт крыльями и улетит.
– Спасибо, – Алексей покраснел. Он всегда стеснялся показывать свои работы.
– Ты учишься на художника?
– Нет, я просто... рисую. Для себя.
Они разговорились. Оказалось, что у них много общего: оба любили старое кино, оба выросли без отцов, оба мечтали о большой настоящей семье. Оля рассказывала о том, как хочет работать с детьми, как представляет себе будущее, полное смеха и радости. Алексей слушал и понимал, что именно этого ему не хватало всю жизнь.
Они встречались каждый день. Гуляли по городу, сидели в маленьком кафе на углу, где варили хороший кофе, ходили в кино. Алексей рисовал её портреты, Оля читала ему стихи. Они строили планы: он устроится на работу, она закончит институт, они снимут квартиру, потом, может быть, купят свою.
– Я хочу троих детей, – призналась однажды Оля. – Двух мальчиков и девочку. Или наоборот. Главное, чтобы им было весело вместе.
– У нас будет, – пообещал Алексей. – Всё будет.
Галина Петровна поначалу делала вид, что принимает эти отношения. Она встречала Ольгу с натянутой улыбкой, предлагала чай, спрашивала об учёбе. Девушка отвечала открыто, с доверием, не видя того холода, который скрывался за вежливыми фразами. Она не знала истории двух женщин, не понимала, как прошлое влияет на настоящее, как старые раны определяют судьбы новых людей.
А потом Алексею пришла повестка.
Год службы. Он пытался получить отсрочку, но не вышло. Перед отъездом они гуляли всю ночь напролёт, сидели на крыше старого дома и смотрели на рассвет.
– Я буду ждать, – шептала Оля, прижавшись к его плечу. – Сколько угодно. Ты только пиши мне, каждый день.
– Буду, – обещал он. – И ты пиши. Обо всём. Даже о том, что ела на завтрак.
Они смеялись сквозь слёзы, и им казалось, что год пролетит незаметно.
За две недели до отъезда Оля поняла, что беременна.
Она пришла к Алексею вечером, бледная, с красными от слёз глазами. Сказала, запинаясь, боясь его реакции. А он обнял её так крепко, что она едва дышала, и прошептал:
– Это же чудо. Наше чудо.
– Но ты уезжаешь...
– Я вернусь. Мы поженимся, как только я вернусь. А пока мама тебе поможет. Она добрая, ты же знаешь. Я с ней поговорю.
Оля кивнула, всё ещё не веря, что он так спокойно всё воспринял. Они сидели на его узкой кровати, держась за руки, и мечтали о том, кто родится, на кого будет похож, какое имя выберут.
Алексей поговорил с матерью в тот же вечер, когда Оля ушла.
– Мам, нам нужно серьёзно поговорить, – начал он.
Галина Петровна оторвалась от вязания. По лицу сына она сразу поняла, что случилось что-то важное.
– Слушаю тебя.
– Оля беременна. Мы хотим пожениться, когда я вернусь из армии. А пока... я прошу тебя помочь ей. Поддержать. Она будет одна, ей нужна помощь.
Мир вокруг Галины Петровны качнулся. Беременна. Ребёнок. Внук или внучка. От дочери Надежды.
– Ты уверен, что ребёнок от тебя? – вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.
Алексей вскочил с места, лицо его исказилось от боли и гнева.
– Как ты можешь такое говорить?! Оля не такая!
– Все девушки одинаковые, – Галина Петровна говорила механически, сама не веря своим словам. – Особенно из таких семей.
– Прекрати! – крикнул сын. – Я люблю её! Я женюсь на ней! И ты будешь помогать ей, потому что это моя просьба. Последняя просьба перед армией.
Она смотрела на него и видела в нём того самого Виктора, который когда-то смотрел на Надежду. Та же одержимость, та же слепая вера. История повторялась, только теперь в роли обманутой была она, Галина.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Я помогу.
Алексей обнял её, поверив сразу и безоговорочно. Он не знал свою мать. Не знал, на что способна женщина, которая всю жизнь копила обиду и боль.
***
План созрел быстро, почти сам собой. Галина Петровна действовала методично, как бухгалтер, сводящий баланс. Каждое действие продумывалось, каждый шаг просчитывался.
Первыми исчезли письма.
Алексей писал Ольге каждую неделю, как и обещал. Длинные, подробные письма о том, как проходит служба, о сослуживцах, о том, как он скучает. Он писал о будущем, о ребёнке, о том, какой краской покрасят стены в детской. Письма приходили на имя Галины Петровны, она забирала их с почты и аккуратно складывала в коробку из-под обуви на антресолях. Не читала, даже не открывала. Просто убирала, как убирают мусор.
Письма Ольги к Алексею перехватывать было сложнее. Девушка отправляла их в часть, но Галина Петровна нашла способ. Она познакомилась с заместителем командира части, женщиной средних лет, которая проходила курс лечения в том же санатории, куда Галина ездила по путёвке от работы. Разговорились, подружились. Галина рассказала свою версию: сын встречается с легкомысленной девушкой, она шлёт ему письма, смущает, отвлекает от службы. Не могла бы та женщина помочь, перехватывать эти письма, хотя бы часть? За вознаграждение, конечно.
Замполит согласилась. Деньги были нужны всегда, а чужие семейные дела её не касались. Большая часть писем Ольги так и не дошла до адресата.
Потом Галина Петровна пришла в гости к Ольге.
Девушка открыла дверь, удивлённая. Галина Петровна в их квартире никогда не была. Она выглядела усталой, глаза покраснели, живот уже начинал округляться.
– Здравствуйте, Галина Петровна, – Оля улыбнулась неуверенно. – Проходите, пожалуйста.
– Не нужно, я ненадолго, – мать Алексея осталась стоять в прихожей. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
– Что-то случилось с Лёшей?! – Оля побледнела.
– С ним всё в порядке. Дело в другом. Он просил меня приехать, поговорить с тобой.
– Почему же он сам не пишет? Я уже три месяца не получала ни одного письма!
– Потому что стесняется, – Галина Петровна говорила спокойно, почти монотонно. – Оля, в армии меняются. Особенно такие мягкие мальчики, как мой сын. Там он встретил девушку. Медсестру. Леша просил меня передать тебе, что очень сожалеет, но не может продолжать ваши отношения.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как на кухне капает вода из крана.
– Не может быть, – прошептала Оля. – Он обещал. Мы собирались пожениться. У нас будет ребёнок!
– Именно поэтому он и передумал. Понимаешь, в армии у него было время всё обдумать. Он слишком молод для отцовства. Ему нужно пожить для себя, получить образование, устроиться на работу. А ты можешь решить вопрос с ребёнком. Есть способы...
– Уходите, – голос Ольги дрогнул. – Уходите немедленно.
– Я понимаю, что тебе больно. Но правда лучше, чем ложная надежда. Вот, – Галина Петровна достала из сумки конверт. – Леша написал тебе. Не смог сказать сам, попросил меня передать.
Она положила конверт на тумбочку в прихожей и вышла, не оглядываясь.
Оля стояла, глядя на этот конверт, как на змею. Потом, дрожащими руками, открыла его. Почерк был похож на Лёшин, но слова... слова были чужими, холодными, страшными. Он писал, что не готов к ответственности, что беременность всё изменила, что лучше им расстаться сейчас, пока не поздно.
Письмо, конечно, написала сама Галина Петровна. Она старательно копировала почерк сына по его старым тетрадям, подбирала обороты речи. Получилось правдоподобно.
Оля рухнула на пол и плакала так, что соседи за стеной стучали, прося успокоиться. Она не могла поверить, но письмо было у неё в руках. Доказательство. Он бросил её. Бросил их обоих.
Через два дня к Ольге пришла мать.
Надежда Семёновна работала допоздна, много времени проводила вне дома, поэтому не сразу заметила состояние дочери. Но когда заметила, испугалась. Оля почти не ела, не спала, только плакала, сидя на кровати с письмом в руках.
– Что случилось? – Надежда присела рядом, обняла дочь за плечи.
Оля всё рассказала. О беременности, о том, как Алексей обещал жениться, о визите его матери, о письме.
Надежда Семёновна читала это письмо и чувствовала, как внутри закипает гнев. Она никогда не любила Галину, после той истории с Виктором они виделись редко и разговаривали сухо, но это... это было за гранью.
– Я поговорю с ней, – пообещала Надежда. – Сейчас же поговорю.
Но прежде чем она успела уйти, позвонили в дверь. На пороге стояла Галина Петровна.
– Нам нужно поговорить, – сказала она, не здороваясь.
Надежда вышла на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.
– Что ты удумала? Зачем морочишь голову моей дочери?
– Я говорю правду. Твоя дочь забеременела, чтобы привязать к себе моего сына. Старый трюк, которому ты её, видимо, научила.
– Как ты смеешь! Оля не такая!
– Все вы такие, – Галина Петровна усмехнулась. – Думаешь, я забыла, как ты увела у меня Виктора? Как увивалась за ним, пока мы встречались?
Надежда опешила.
– Ты что, до сих пор помнишь эту древность? Боже, Галя, это было двадцать пять лет назад! Мы были девчонками! И кстати, Виктор сам выбрал меня, я никого не уводила!
– Выбрал соблазнительницу. А я осталась одна с ребёнком на руках. Но я не дам тебе испортить жизнь моему сыну так же, как ты испортила мою. Пусть твоя дочь оставит Алексея в покое.
– Она его любит!
– Любовь, – Галина презрительно фыркнула. – Через месяц забудет. А если нет, советую увезти её отсюда. Иначе я сама сделаю так, что она пожалеет.
– Ты угрожаешь моему ребёнку?
– Я предупреждаю. Разрушительная сила материнской ревности сильнее, чем ты думаешь. Не испытывай меня.
Надежда хотела возразить, но Галина уже уходила, стуча каблуками по бетонным ступенькам. Она вернулась в квартиру, всё ещё дрожа от гнева и непонимания. Можно ли так ненавидеть из-за событий двадцатипятилетней давности? Оказывается, можно.
В последующие дни Галина Петровна не оставляла Надежду в покое. Она звонила, оставляла записки, приходила на работу. Говорила, что расскажет всем о беременности Ольги, что опозорит девушку, что сделает всё, чтобы та не смогла жить в этом городе. Надежда не верила, но видела, что та женщина действительно способна на всё.
Психологическая семейная драма разворачивалась с каждым днём всё сильнее. Оля таяла на глазах, Надежда металась между желанием защитить дочь и страхом перед скандалом. В маленьком городе все знают всех, и репутация значила многое. Особенно для молодой учительницы, которой Оля должна была стать через год.
Решение приняли спонтанно. У Надежды была сестра в другом городе, она давно звала их переехать. Хорошая школа, хорошая больница, новые возможности. Можно начать всё сначала.
– Мы уедем, – сказала Надежда дочери однажды вечером. – Соберём вещи и уедем через неделю.
– Но Лёша...
– Лёша бросил тебя. Ты же видела письмо. Он не хочет этого ребёнка. А я хочу. Я помогу тебе, мы справимся вдвоём. Но здесь нам больше делать нечего.
Оля плакала, но соглашалась. Сил спорить не было. Она чувствовала себя преданной, ненужной, жалкой. Уехать казалось единственным выходом.
Они уехали в начале мая, когда по городу цвела сирень и всё напоминало о счастье, которого больше не было.
***
Алексей звонил домой каждые две недели, когда выдавалась возможность. Разговоры были короткими, телефон-автомат на территории части работал плохо, связь обрывалась. Он спрашивал об Ольге, мать отвечала уклончиво: всё хорошо, девочка занимается, учится, живёт своей жизнью.
– А письма мои она получает?
– Конечно, получает. Просто, наверное, некогда отвечать, сессия же скоро.
– Мам, ты точно помогаешь ей? С ребёнком всё в порядке?
– Всё в порядке, Лёша. Не волнуйся, служи спокойно.
Она лгала легко, почти не задумываясь. Материнский эгоизм оправдывал любую ложь. Она защищала сына от ошибки, от той же участи, что постигла когда-то её. Разве это плохо?
Однажды Алексею удалось дозвониться до дома Ольги. Ответил незнакомый мужской голос.
– Девушка Оля здесь живёт?
– Нет, тут теперь другие люди. Хозяева съехали месяца три назад.
Алексей положил трубку с ощущением, что земля уходит из-под ног. Съехали? Куда? Почему мать ничего не сказала?
Когда он снова позвонил домой, Галина Петровна была готова.
– Мам, что происходит? Оля переехала?
– Да, – вздохнула она. – Я не хотела тебя расстраивать, сынок. Её семья уехала в другой город. Девочка решила, что так будет лучше.
– Лучше? Лучше для кого? У нас должен родиться ребёнок!
– Леш, я не знаю, как тебе это сказать, – голос матери дрогнул, будто она с трудом подбирала слова. – Там произошло... несчастье. Оля потеряла ребёнка. На третьем месяце. Врачи говорят, стресс, переживания. Она очень тяжело это перенесла, и семья решила увезти её, сменить обстановку.
В трубке повисла тишина. Потом послышались гудки, связь оборвалась. Алексей не перезванивал. Он вернулся в казарму и просидел всю ночь на своей койке, глядя в стену. Товарищи решили не беспокоить.
В следующий раз он позвонил только через месяц. Голос его звучал тускло, без эмоций.
– Мам, передай Оле, когда увидишь, что я... что я очень сожалею. И что она может позвонить мне, если захочет поговорить.
– Хорошо, сынок, – Галина Петровна облегчённо выдохнула. Он поверил. Значит, самое страшное позади.
Конечно, никакого выкидыша не было. Оля родила здорового мальчика в сентябре, в маленьком роддоме чужого города. Назвала его Мишей. Надежда была рядом, помогала, поддерживала. Девочка постепенно приходила в себя, хоть боль от предательства и не проходила.
Она пыталась найти Алексея, даже писала в часть, но письма возвращались обратно с пометкой «адресат не найден». Галина Петровна и здесь успела постараться, связавшись всё с той же замполитом.
Оля решила, что Алексей действительно хочет забыть её, и перестала пытаться. Она жила для сына, училась заочно, работала в школе помощником воспитателя. Надежда помогала с внуком. Жизнь шла своим чередом, только внутри девушки навсегда осталась пустота.
***
Алексей вернулся из армии в октябре, когда город был весь в жёлтых листьях и моросил нудный дождь. Мать встречала его на вокзале с букетом цветов и натянутой улыбкой. Он обнял её коротко, сухо.
– Где Оля? – этот вопрос прозвучал раньше всех приветствий.
Дальнейший разговор дома не изменил ничего. Галина Петровна повторяла свою версию: уехали, девочка потеряла ребёнка, попросила не искать её. Алексей слушал и чувствовал, что что-то не так. Слишком гладко, слишком удобно. Слишком похоже на ложь.
Он ушёл из дома в тот же вечер и больше не вернулся. Снял угол у знакомых, устроился на работу грузчиком на склад. Деньги нужны были срочно, на поиски.
Первым делом Алексей нашёл подругу Ольи, Свету. Та училась с Олей в институте, они были близки. Света встретила его настороженно.
– Ты что, издеваешься? После того, что ты ей сделал?
– Что я сделал? Света, я ничего не понимаю! Я писал ей каждую неделю, я ждал ответа!
– Ты бросил её, когда она была беременна. Твоя мать приходила, передавала письмо. Оля мне показывала.
– Какое письмо? Я никакого письма не писал!
Они говорили больше часа. Света рассказывала, как Оля плакала, как страдала, как её семья в итоге уехала. Алексей слушал, и внутри росло ледяное понимание.
– А ребёнок? Мать говорила, что Оля потеряла ребёнка.
Света покачала головой.
– Ребёнок родился. Мальчик. Миша. Оля присылала фотографию в прошлом месяце.
Мир снова перевернулся. У него есть сын. Сын, которого он никогда не видел, о существовании которого даже не знал.
– Где они сейчас? Света, пожалуйста, скажи мне.
Девушка колебалась, но потом сдалась. Выбор между матерью и женой уже был сделан не в пользу матери. Она дала адрес города, куда уехала Надежда с дочерью.
Алексей ушёл сразу же, не заходя домой. Купил билет на первый автобус и ехал всю ночь, не в силах уснуть. В голове крутились обрывки разговоров с матерью, её фразы, её натянутые улыбки. Как он мог не видеть? Как мог верить?
Город оказался маленьким, найти адрес было несложно. Старый панельный дом на окраине, третий этаж. Алексей поднялся по лестнице, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.
Дверь открыла Надежда Семёновна. Увидев его, она побледнела.
– Ты...
– Мне нужно увидеть Олю. Пожалуйста.
Надежда хотела захлопнуть дверь, но из комнаты донёсся детский плач, и следом появилась Оля с ребёнком на руках. Она остановилась как вкопанная, увидев Алексея.
Они смотрели друг на друга через порог, и время будто остановилось. Мальчик в её руках был копией Алексея, те же тёмные волосы, те же глаза.
– Я не знал, – выдохнул он. – Оля, клянусь, я не знал. Я писал тебе каждую неделю. Я никогда не хотел тебя бросать. Это всё моя мать. Она... она всё подстроила.
Оля смотрела на него, и по её лицу текли слёзы. Надежда попыталась встать между ними.
– Уходи. Ты причинил нам достаточно боли.
– Надежда Семёновна, я всё понял. Моя мать перехватывала письма, она врала нам обоим. Она приходила к Оле, передавала поддельное письмо. Я никогда такого не писал!
– У нас есть письмо, твоё письмо!
– Можно мне его увидеть?
Надежда принесла тот злополучный конверт. Алексей смотрел на почерк, на слова, и его затопила волна такого гнева, что он едва сдержался, чтобы не разорвать бумагу в клочья.
– Это не моя рука. Похоже, но не моё. Она копировала, но видите, вот здесь буква «е» написана иначе, чем я пишу. И здесь, и вот тут. Это подделка.
Он достал из кармана свои настоящие письма, те, что писал Ольге из армии и которые Света помогла раздобыть у одного из сослуживцев, собиравшего их как доказательство. Почерк был другим, слова совсем другими.
Надежда взяла оба листа, сравнила. Молчала долго. Потом тихо сказала:
– Твоя мать... Боже, я знала, что она способна на многое, но это...
Оля не говорила ничего. Она смотрела на Алексея и видела в его глазах ту же боль, что жила в ней самой весь этот год. Видела правду.
– Можно мне подержать его? – попросил Алексей, глядя на мальчика. – Нашего сына.
Оля молча протянула ребёнка. Алексей принял мальчика на руки неловко, боясь сделать что-то не так. Миша посмотрел на него серьёзными тёмными глазами и вдруг улыбнулся.
В эту секунду что-то сломалось внутри Алексея окончательно. Он знал, что должен сделать.
***
Домой он вернулся поздно вечером. Галина Петровна сидела на кухне с чашкой остывшего чая, ждала. Она поняла, что что-то случилось, ещё когда он вошёл. По его лицу, по тому, как он смотрел на неё.
– Ты нашёл её, – это было не вопросом.
– Нашёл. И сына своего нашёл. Того самого, о котором ты сказала, что Оля его потеряла.
Галина Петровна опустила глаза в чашку.
– Я делала всё ради тебя.
– Ради меня? – голос Алексея был страшно спокойным. – Ты уничтожила мою жизнь, жизнь Оли, лишила сына отца, внука бабушки. И всё это ради меня?
– Ты не понимаешь. Эта девочка, её мать...
– Я всё понимаю. Света мне рассказала про твою историю с Надеждой Семёновной. Древность двадцатипятилетней давности, из-за которой ты решила отомстить ни в чём не повинным людям.
– Они виноваты! Надежда украла у меня счастье, и её дочь хотела забрать тебя!
– Никто ничего не крал! Ты сама всё разрушила тогда, и всё разрушила сейчас. Расплата за ложь всегда приходит, мама. Вот она и пришла.
Галина Петровна встала, подошла к нему, попыталась взять за руку.
– Лёша, я твоя мать. Я люблю тебя. Я просто боялась тебя потерять.
Он отстранился.
– Ты меня уже потеряла. В тот момент, когда перехватила первое письмо.
– Что ты хочешь сказать?
– Я уезжаю. К Оле, к своему сыну. Мы попробуем начать всё сначала, если она сможет меня простить. А ты... ты останешься здесь. Одна. Как и хотела.
– Лёша, нет, пожалуйста...
Но он уже выходил из кухни, собирал вещи в свою старую сумку. Галина Петровна ходила за ним, говорила что-то, оправдывалась, плакала. Он не слушал. Внутри было пусто и холодно.
Когда он уходил, она стояла на пороге и смотрела ему вслед. Он не обернулся.
Прошло три года.
Галина Петровна жила в той же квартире, работала в той же бухгалтерии, ходила в те же магазины. Только теперь квартира казалась огромной и пугающе пустой. Она готовила еду на одного, смотрела телевизор в одиночестве, засыпала, прислушиваясь к тишине.
Алексей не звонил. Не писал. Она узнала от знакомых, что он женился на Ольге, что они живут в том самом городе, что у них теперь двое детей, Миша и маленькая Катя. Что он работает в рекламном агентстве художником, что они снимают квартиру, но копят на свою.
Она узнала всё это не от сына. От чужих людей.
Однажды вечером, когда особенно сильно накатила тоска, она набрала его номер. Долго слушала гудки, почти надеясь, что он не ответит. Но он ответил.
– Алло.
– Лёша, это я. Мама.
Пауза. Такая длинная, что Галина Петровна подумала, он сейчас бросит трубку.
– Здравствуй.
– Как ты? Как дети?
– Всё хорошо. Спасибо.
– Я... я хотела извиниться. Я понимаю, что поступила ужасно. Я не знаю, что на меня нашло. Позднее раскаяние, наверное, но оно есть. Я каждый день думаю о том, что натворила.
– Знаю.
– Можем ли мы... встретиться? Может быть, я могла бы увидеть внуков? Я бы хотела...
– Мама, – перебил он тихо, но твёрдо. – Я не запрещу тебе встретиться с детьми когда-нибудь. Но не сейчас. Мне нужно время. Оле нужно время. Мы строим свою семью, свою жизнь. И в этой жизни пока нет места для тех, кто пытался её разрушить.
– Но я твоя мать!
– Ты мать, которая предала своего сына. Это факт. Я не проклинаю тебя, не желаю зла. Но и простить пока не могу. Может быть, когда-нибудь. Сейчас у меня просто нет таких сил.
– Лёша...
– Прости. Мне нужно идти. Миша ждёт, я обещал почитать ему перед сном.
Он положил трубку. Галина Петровна сидела с телефоном в руках и смотрела в стену. Слёзы текли по лицу, но она их не вытирала.
За окном шёл снег, первый в этом году. Большие мягкие хлопья медленно падали на подоконник, накрывая город белым покрывалом. Где-то в другом городе её сын читал сказку внуку, которого она никогда не держала на руках. Её невестка, которую она так жестоко обидела, укладывала спать маленькую девочку. Они были семьёй, счастливой семьёй. Без неё.
Галина Петровна встала, подошла к окну. В её отражении на тёмном стекле она увидела старую, усталую женщину с пустыми глазами. Когда она стала такой? Когда обида и боль съели всё живое, что было внутри?
Она вспомнила тот вечер двадцать восемь лет назад, когда увидела Виктора с Надеждой. Вспомнила, как ненависть вспыхнула тогда впервые. И как она позволила этой ненависти расти, питала её годами, лелеяла, превратила в смысл существования.
Сложные отношения с матерью оставляют шрамы на всю жизнь, она знала это. Её сын будет помнить её предательство всегда. Даже если когда-нибудь простит, память останется. Как шрам после глубокой раны.
Телефон зазвонил снова. Галина схватила трубку, надеясь, что это он, что он передумал.
– Але?
– Это Надежда.
Голос бывшей соперницы звучал ровно, без злости.
– Я тебя слушаю, – выдохнула Галина.
– Я знаю, что ты звонила Лёше. Оля рассказала. Галя, нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить. Не по телефону.
– О чём?
– О том, что мы обе потеряли. О том, как прошлое влияет на настоящее и как это можно остановить. Я не хочу, чтобы наши дети жили с этим грузом дальше. У них своя семья, свои дети. Им не нужна наша старая война.
– Ты права, – призналась Галина после паузы. – Но я не знаю, как это исправить.
– Я тоже не знаю. Но, может быть, вместе мы что-то придумаем. Приезжай к нам на выходных. Поговорим.
– Надя... спасибо.
Надежда помолчала, потом тихо сказала:
– Не за что. Мы обе матери. Мы обе совершали ошибки. Но, может быть, ещё не всё потеряно.
Она повесила трубку. Галина Петровна стояла у окна, глядя на падающий снег, и впервые за много лет чувствовала что-то кроме пустоты. Не надежду, нет. Что-то меньшее. Может быть, просто возможность.
Возможность того, что когда-нибудь, может быть, через годы, её внуки узнают её. Что Алексей сможет посмотреть на неё без боли в глазах. Что она сможет посмотреть на себя в зеркало и не видеть монстра.
Но это всё было где-то далеко, в туманном будущем. А сейчас, в этот снежный вечер, она была одна в пустой квартире. Одна со своими ошибками, со своей виной, со своим поздним раскаянием.
Она подошла к шкафу и достала с антресолей коробку из-под обуви. Ту самую, где лежали письма Алексея к Ольге. Письма, которые она перехватила, уничтожила, спрятала. Она открыла коробку, достала первое письмо.
«Моя дорогая Оленька, пишу тебе в первый день службы. Скучаю так, что сердце болит. Думаю о тебе, о нашем малыше. Обещаю, что вернусь и мы будем счастливы. Жди меня. Люблю. Твой Лёша».
Она читала письмо за письмом, и слёзы капали на пожелтевшую бумагу, размывая чернила. В каждой строчке была любовь, надежда, вера в будущее. А она уничтожила всё это. Своими руками, своим выбором, своей ненавистью.
Галина Петровна сложила письма обратно в коробку. Завтра она отправит их Алексею. Пусть он покажет их Ольге. Пусть они знают правду полностью. Это не вернёт потерянный год, не сотрёт боль. Но, может быть, поможет понять, что их любовь была настоящей с самого начала. Несмотря ни на что.
Она легла в постель, но сон не шёл. В темноте она думала о том, как одно решение, одна обида, одна ошибка могут разрушить столько жизней. О том, что материнская любовь может быть не только созидающей, но и разрушающей. О том, что иногда мы теряем самое дорогое именно тогда, когда больше всего пытаемся это удержать.
Часы на стене тикали размеренно, отсчитывая секунды её одинокой жизни. Где-то в другом городе её сын обнимал жену, укрывал одеялом детей, строил планы на завтра. А она лежала в темноте и пыталась понять, в какой именно момент всё пошло не так.
Может быть, тогда, двадцать восемь лет назад, когда она выбрала ненависть вместо прощения. Или позже, когда превратила сына в смысл жизни, в заложника своих нереализованных надежд. А может, в тот самый день, когда перехватила первое письмо и поняла, что может контролировать его судьбу.
Ответа не было. Была только тишина пустой квартиры, только тикание часов, только снег за окном, засыпающий город мягкой белой пеленой. И где-то далеко, почти неразличимо, едва теплившаяся надежда на то, что однажды слово «прощение» перестанет быть для неё недостижимой мечтой.