Предыдущая глава:
Солнце клонилось к закату, окрашивая пики Ура-Ала в тревожный багрянец. Воздух становился густым и колючим; каждый вдох обжигал легкие, словно мелко накрошенное стекло. Высоко в вышине, над вечными снегами, парил одинокий орел. Он кружил над бездной, едва заметная точка на фоне пылающего неба, свободный и равнодушный к судьбам тех, кто полз внизу по израненному льду.
Ульф нашел место для ночлега под нависшим каменным козырьком, который надежно укрывал от завывающего северного ветра. Снег здесь был выметен до самого камня.
— Здесь останемся, — коротко бросил он, сбрасывая тяжелую суму.
Они принялись за дело молча. Скованность, возникшая после их поспешного бегства, висела между ними невидимой стеной. После того, как Ульф нарубил сухих веток с поваленного ветром дерева, потом достал деревянный прут из сухого кедра и плоский кусок коры. Его мощные руки двигались ритмично и уверенно. Вскоре потянулся тонкий ручеек едкого дыма, и первая искра упала в заботливо приготовленный, руками Ингрид, пух. Ульф осторожно раздул её, и крохотный язычок пламени, сначала робкий и синий, жадно вцепился в сухие ветки.
Ингрид опустилась на шкуру рядом. С тихим вздохом она сняла со спины лук и колчан со стрелами — свое единственное сокровище и предмет выживания. Положив их рядом с собой на камни, она замерла, глядя, как огонь постепенно отвоевывает пространство у наступающей тьмы.
Ульф достал кусок жесткого, вяленого мяса и протянул ей половину. Они ели в тишине, нарушаемой лишь треском костра и отдаленным гулом лавин в горах. Ингрид жевала медленно, почти не чувствуя вкуса. Ее глаза, черные и глубокие, как ночное небо над ними, были прикованы к Ульфу.
Она рассматривала его, словно видела впервые. Огонь освещал его бороду, покрытую каплями талого инея, и бросал глубокие тени на волевое лицо. Он казался ей огромным и незыблемым, как та скала, под которой они укрылись. Чем дольше она думала о том, что он сделал — бросил теплое жилище, почет, сытую долю ради нее, калеки, — тем сильнее в ее груди разгоралось чувство, которому она не знала названия. Это было не просто признание его силы, это была щемящая, болезненная нежность, от которой перехватывало дыхание.
— Ульф… — ее голос прозвучал робко, почти сливаясь с шепотом ветра.
Он поднял на нее глаза.
— Зачем ты это сделал? — она крепче обхватила свои колени, стараясь не смотреть на свою подвернутую ногу. — Зачем ты пошел со мной? Ты — лучший охотник. Тебя бы ждала любая женщина в племени… здоровая, сильная. А я… ты же видел, как они на меня смотрят. Я обуза, Ульф. Зачем губить свою жизнь ради той, кто может уснуть навсегда в любом сугробе?
Ульф замер с куском мяса в руке. Он долго молчал, глядя в самое сердце пламени, словно подбирая слова, которые никогда не привык произносить. Охотнику легче было выследить зверя, чем высказать то, что копилось в душе годами.
— Я не мастер говорить, Ингрид, ты знаешь, — наконец глухо произнес он. — В племени… там все смотрят, но никто не видит. Они видят твое колено, видят как ты засыпаешь в неподходящий момент. А я видел, как ты улыбаешься детям, когда думаешь, что никто не смотрит. Видел, как ты терпишь боль и не просишь помощи.
Он отложил еду и подался вперед, так что свет костра отразился в его глазах.
— Ты спрашиваешь, зачем? Да потому что без тебя в том племени для меня не осталось ничего живого. Только холодный закон и злые языки. Ты давно мне нравишься, Ингрид. Еще когда мы были детьми. Я… Я был тогда трусом. Боялся их смеха, боялся пойти против воли старейшин. Ждал чего-то.
Он горько усмехнулся и качнул головой.
— Когда вождь вынес тебе приговор, я словно проснулся. Понял, что если завтра я не увижу тебя в поселении, то и мне там дышать будет нечем. Я бы все равно выбрал тебя, даже если бы у нас был мир, полный еды и тепла. Но раз нам выпал лед — значит, будем делить лед.
Ингрид слушала его, и слезы, которые она так долго сдерживала, все же покатились по щекам, сверкая в свете костра. В этом суровом мире, где каждый был сам за себя, слова Ульфа были ценнее всего.
— Ульф, я… — она не договорила, лишь протянула руку и коснулась его заиндевевшего рукава.
— Не надо слов, — он осторожно накрыл ее ладонь своей огромной рукой. — Отдыхай. Завтра будет долгий переход. Теперь ты не одна. Спи, Ингрид. Я буду сторожить твой огонь.
Воздух за пределами их укрытия становился все холоднее, и снег под луной искрился мириадами сверкающих крошек, но здесь, у маленького костра, впервые за многие годы Ингрид почувствовала, что она наконец-то дома.
Огонь разгорелся ярче, его оранжевые блики весело заплясали на черных волосах Ингрид и на суровом лице Ульфа. Сон, который обычно настигал девушку внезапно и властно, сейчас словно отступил, изгнанный теплом костра и тем невероятным чувством свободы, которое она обрела всего несколько часов назад.
Ингрид подсела ближе к пламени, обхватив колени руками. Она чувствовала себя непривычно живой. Ей хотелось говорить — впервые за долгие годы молчаливого изгнания внутри собственного племени.
— Знаешь, — начала она робко, чуть склонив голову набок, отчего длинная прядь волос упала ей на лицо, — я ведь видела, как ты на меня смотришь. Еще там, у общих костров. Все смотрели с жалостью или... ну, ты знаешь. А твой взгляд всегда был другим. Тяжелым, но теплым, как нагретый на солнце камень. Я часто думала: «Почему он не отворачивается, когда я спотыкаюсь?»
Она слабо улыбнулась и вдруг тихо, по-доброму рассмеялась, прикрыв рот ладошкой — жест, который Ульфу показался удивительно изящным.
— А помнишь, когда нам было по десять зим? — она заглянула ему в глаза, и в ее зрачках отразились искры костра. — Ты тогда решил доказать всем, что ты уже взрослый охотник, и полез на старую сосну за гнездом горного ястреба. Хотел подарить мне перо. Ты сорвался почти у самой вершины и рухнул прямо в глубокий сугроб, только одни унты торчали наружу. Я тогда так испугалась, что забыла про свою ногу — добежала до тебя и тащила за пятки, пока ты не вынырнул, весь облепленный снегом и с перепуганными глазами.
Ульф хмыкнул, его лицо разгладилось, а в уголках глаз собрались добрые морщинки. Он помнил это. Помнил, как она тогда смеялась — точно так же, как сейчас, только тогда в этом смехе не было теперешней горчинки.
Ингрид замолчала на мгновение, перебирая пальцами меховую оторочку своего одеяния. Ее пальцы были тонкими, но сильными — пальцы человека, привыкшего к тетиве.
— Все думали, что я только и умею, что спать да спотыкаться, — продолжила она уже серьезнее, глядя в огонь. — Когда я попросила у старого кузнеца железные наконечники для стрел, он только рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Зачем переводить ценный металл на ту, кто не может пробежать и десяти шагов, не подвернув колено?». Мне было так обидно, Ульф... Но я не сдалась.
Она потянулась к своему колчану, лежащему рядом, и осторожно достала одну стрелу. На свету тускло блеснул наконечник из кованого железа.
— Я долго охотилась на лис, зайцев и белок в ближнем перелеске. Притаиться я умею лучше многих — в этом моя нога мне не мешала. За каждую шкурку зайца мне давали одну стрелу с каменным наконечником. А чтобы получить вот эту, с железным, — она нежно провела пальцем по металлу, — мне приходилось отдавать три лучшие шкурки зайцев или одну лисью. Другие девушки шили себе красивые воротники, а я копила стрелы с железными наконечниками. Старейшины считали это глупостью. Но стрела с камнем может отскочить от шкуры волка, а эта... эта не подведет.
Она подняла на него взгляд. В этом жесте — в том, как она рассказывала о своей маленькой, тайной войне за право быть полезной, — было столько достоинства, что Ульф почувствовал, как к горлу подступил комок.
Он слушал ее, боясь пошевелиться. Его поразило то, с каким доверием она открывает ему эти мелочи, о которых никто в племени и не догадывался. Ингрид, которую все считали «балластом», оказалась человеком с такой волей, которая была не под силу многим крепким воинам. Он осознал: он первый, кому она решилась открыть свою душу. Первый, кому она показывает не свою слабость, а настоящую силу.
— Теперь у тебя будет столько железных наконечников, сколько ты захочешь, — глухо произнес Ульф. — Я найду для тебя лучшее железо в этих горах.
Ингрид смущенно улыбнулась и чуть покраснела, ее руки неловко поправили воротник. Она чувствовала, как между ними тает последняя преграда. Тот холод, который годами сковывал ее сердце, отступал под этим простым и искренним обещанием.
Снаружи, за пределами их каменного козырька, мороз крепчал. Снег под лунным светом искрился, превращаясь в бесконечное поле звезд, а над острыми пиками гор продолжал кружить орел, охраняя их покой. Но здесь, у костра, время словно остановилось.
— Спасибо, Ульф, — прошептала она, и в этом шепоте было больше жизни, чем во всех криках их прежнего племени. — Расскажи и ты мне... О чем ты думал, когда нашел то странное железо, что сейчас на твоем поясе?
Она пытливо посмотрела на кусок металла висящем на поясе ее спутника, который Ульф называл даром древних, и ее любопытство было таким живым и детским, что Ульф невольно потянулся к металлической пластинке, чувствуя, что в эту ночь он готов рассказать ей все.
Ульф медленно развязал шнурок на поясе и положил плоский кусочек металла на ладонь. В свете костра он тускло блеснул холодным, серым цветом. Он не был похож на грубое железо, из которого кузнец племени ковал наконечники для стрел — этот металл был невероятно гладким, легким и за долгие века во льду не покрылся ржавчиной.
— Я нашел его месяц назад, — начал Ульф, и его голос в тишине пещеры звучал почти как молитва. — Это было высоко на «Черных Хребтах», там, где старый лед никогда не тает. Я выслеживал горного козла и заметил, как в трещине глубокого синего льда что-то сверкнуло. Сначала я подумал, что это глаз замерзшего духа, который смотрит на меня из прошлого.
Он протянул ладонь ближе к Ингрид, чтобы она могла рассмотреть находку, но не спешил отдавать в руки — слишком велика была ее значимость в его глазах.
— Я вырезал его ножом. Лед там был твердый, как гранит, но этот кусочек… он будто сам просился наружу. Посмотри на эти знаки, Ингрид.
Он указал на таинственные символы, которые для него были будто священными.
— Видишь эти линии? — он коснулся пальцами незнакомого символа — Шаманы говорят, что такой знак ставят там, где пересекаются пути живых и мертвых. А эти ровные ряды маленьких знаков… они похожи на застывшие слова тех, кто жил до Великого Холода. Я верю, что это не просто украшение. Это голос предков, который замолчал, но не исчез.
Ингрид подалась вперед, почти касаясь лицом его ладони. Ее дыхание окутывало металл легким облачком пара. Для нее, выросшей на легендах о «Теплом веке», когда все было иначе, этот предмет казался слабым отголоском чего то важного, но забытого в веках.
— Когда я держу его, — продолжал Ульф, и его пальцы чуть дрогнули, — мне кажется, что я не просто охотник из гибнущего племени. Я чувствую, что где-то там, за ледяными стенами Ура-Ала, есть мир, который помнит этот металл. Мир, где земля не была такой злой. Знаешь, Ингрид… в ту ночь, когда старейшины объявили тебе приговор, я сжимал этот знак в кулаке. И мне показалось, что он стал теплым. Будто он подталкивал меня: «Иди. Не оставляй её. Твой путь не здесь».
Он снова закрепил шнурок на поясе, и таинственный предмет исчез в складках меха, но ощущение тайны осталось в воздухе, смешиваясь с запахом кедрового дыма.
— Я не знаю, что там начертано, — признался Ульф, глядя на Ингрид с несвойственной ему открытостью. — Но я верю, что старый шаман-отшельник сможет прочесть эти знаки. Говорят, он видит сквозь время. Если он пришел ко мне из льда, значит должен привести нас к спасению. К земле, где костры не гаснут от одного дыхания ветра.
Ингрид слушала его, затаив дыхание. Морозный воздух за пределами их укрытия заставлял скалы трещать, и этот звук заставлял вздрагивать. Снег под луной искрился так ярко, что казалось, будто звезды упали на землю и застыли.
Она посмотрела на Ульфа — на его обветренные губы, на искренность в его глазах — и поняла, что этот маленький кусочек железа стал для него символом веры. И ей было все равно, была ли в нем какая то тайна или нет. Главной силой для нее было то, что этот «знак древних» дал Ульфу смелость забрать ее из тьмы.
— Мы найдем его, Ульф, — тихо сказала она, кладя свою ладонь поверх его руки. — Мы найдем шамана. И если этот знак обещает тепло — я верю ему так же, как верю тебе.
Ульф накрыл ее руку своей. Над ними, за каменным сводом, вечное небо Ура-Ала переливалось холодным светом, а где-то далеко, на самом краю горизонта, дрожало слабое сияние — предвестник новой бури или, возможно, того самого пути, который им еще только предстояло открыть.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский
