Ворона не прилетела.
Зоя Фёдоровна стояла на балконе третье утро подряд, держа в руках жестяную банку с хлебными крошками и варёным яйцом. Апрельский ветер забирался под халат, но она не уходила. Ждала.
Шесть лет – каждый день, в половине восьмого – на перила садилась ворона. Крупная, с жёлтым клювом, треснувшим посередине. Зоя узнавала её среди других птиц безошибочно. Эта была её.
Она высыпала корм на широкий подоконник. Отошла к стене, чтобы не пугать. Ворона никогда не боялась, но Зоя всё равно отходила – так было правильно. Так было между ними заведено.
Балкон выходил на двор. Панельная девятиэтажка, седьмой этаж. Внизу – детская площадка, за ней – парковка, за парковкой – гаражи. По утрам двор был пустым. Только бабушки выгуливали собак да дворник шаркал метлой по асфальту.
Зоя любила эти утренние минуты. Тишина, запах апреля, ворона на перилах. Маленький ритуал, который держал её на плаву.
Ворона прилетала за едой. А иногда – приносила записки.
Первый раз случился пять лет назад. Птица села на перила, наклонила голову и разжала клюв. На бетонный пол балкона упал скомканный клочок бумаги. Зоя нагнулась, подняла. Развернула.
«Как здоровье?»
Почерк мелкий, незнакомый, с наклоном влево. Она перечитала три раза. Решила – шутка. Дети балуются, запускают бумажки с крыш. Но откуда им знать, что записка упадёт именно к ней?
Через неделю – новая. «Зоя Фёдоровна, берегите себя».
Она не спала ту ночь. Лежала в темноте и думала: кто? Сосед? Бывший коллега? Тайный поклонник? У неё не было тайных поклонников. Ей было ближе к шестидесяти, она работала уборщицей в поликлинике, а теперь – на пенсии. Кому она нужна?
Но записки продолжали приходить.
За пять лет накопилась целая коробка. Жестяная, из-под датского печенья, с облупившимся рисунком – ёлка и снегири. Когда-то эту коробку подарили на Новый год, лет десять назад. Николай принёс с работы. «Держи, Зой, вкусные». Печенье съели, коробку оставили – для пуговиц. Теперь там лежали записки.
Содержание было странным. Бытовые вопросы, будто писал кто-то, кто знает её, но давно не видел. «Не болеете?» «Ходите на кардиограмму?» «Варенье в этом году варили?» «Окна поменяли?» «Как батареи зимой – тёплые?»
Иногда попадались записки с поздравлениями. На день рождения – всегда. «С днём рождения, Зоя Фёдоровна. Будьте здоровы». На Восьмое марта однажды пришло: «С праздником. Вы хорошая». Она читала эти слова и не понимала – кто этот человек? Почему прячется? Почему не придёт, не позвонит, не напишет нормально – в конверте, с обратным адресом?
Зоя перечитывала записки вечерами. Садилась на диван, включала торшер, доставала коробку. Перебирала бумажки, как старые письма от возлюбленного. Только возлюбленного не было. Был невидимка. Человек без лица и имени.
Зоя отвечала. Писала на таких же клочках, клала под банку с кормом. Ворона забирала – клювом, аккуратно. Куда уносила – неизвестно. Но через несколько дней прилетала с ответом.
Это было похоже на переписку с тенью. Кто-то знал о ней достаточно, чтобы задавать правильные вопросы. Кто-то следил за её жизнью издалека. Кто-то не мог – или не хотел – прийти.
И вот – три дня тишины.
Зоя простояла на балконе до восьми. Ворона не прилетела. Она собрала корм обратно в банку. Вошла в комнату. Закрыла балконную дверь.
Пальцы, жёлтые от йода – трещины на коже замучили, каждый вечер мазала – дрожали. От холода? Или от тревоги?
Она села на продавленный диван. Здесь, на этом месте, когда-то сидел Николай. Он умер в феврале, во сне. Инфаркт. Зоя проснулась рядом с холодным телом. Тряслась час, пока скорая ехала. Потом – морг, похороны, поминки. А потом – тишина.
Врач сказал после вскрытия: «Сердце изношено. Он лечился?» Зоя покачала головой. Николай не верил врачам. «От таблеток только хуже», – говорил он. Она уговаривала, просила, даже скандалила однажды. Он отмахивался. А она не настояла. Не заставила.
Может, и правда – виновата?
Кирилл так и сказал.
Сын. Единственный. На похоронах, когда все разошлись, он стоял у гроба. Смотрел на отца – неподвижного, в чёрном костюме, который надевал раз в году, на Девятое мая. Зоя подошла, хотела обнять. Положить руку на плечо. Сказать: мы справимся, вместе.
А он повернулся. Лицо белое, губы сжаты. И сказал тихо, почти шёпотом – так, что услышала только она:
– Это ты его убила. Ты. Ты могла заставить. Ты не заставила.
И ушёл. Не попрощавшись. Не оглянувшись. Хлопнул дверью так, что зазвенела посуда в серванте.
Зоя осталась стоять у гроба. Одна. Смотрела на Николая и думала: правда? Это я? Это из-за меня?
С тех пор – шесть лет. Ни звонка, ни письма. Зоя знала, что он живёт в городе. Работает водителем-экспедитором. Снимает квартиру где-то на другом конце – час на двух автобусах. Это ей рассказала соседка Люба, чья дочь работала в той же фирме.
Зоя ждала первые месяцы. Потом перестала. Решила: если сын так считает – значит, так. Она не будет навязываться. Не будет звонить и плакать в трубку. Не будет стоять под его окнами. У неё осталась гордость. Только гордость.
Но записки.
Записки пахли табаком. Дешёвым, без фильтра – тот самый запах из детства, когда дед курил на крыльце. Николай не курил. Зоя не курила. Кирилл бросил ещё в армии.
Кто?
Она думала об этом тысячу раз. Перебирала бумажки в коробке, искала подсказки. Почерк незнакомый – мелкий, с наклоном влево. Ни одного имени, ни одной подписи. Только вопросы о её здоровье, о жизни.
Однажды она попыталась проследить за вороной. Вышла во двор, села на скамейку напротив подъезда. Ждала, когда птица улетит.
Ворона взлетела с перил, сделала круг над домом – и полетела за гаражи. Зоя встала, пошла следом. Обогнула детскую площадку, прошла мимо парковки. За гаражами – пустырь, заросший бурьяном. Ворона села на крышу крайнего гаража. Посидела. Потом – исчезла. Растворилась в сером апрельском небе.
Зоя искала часа два. Бродила между гаражами, заглядывала в щели, спрашивала мужиков, которые чинили машины. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. Ворона как ворона, их тут много.
Она вернулась домой с пустыми руками. И решила: не важно, кто пишет. Важно, что пишут. Важно, что кому-то не всё равно.
Три дня назад ворона не прилетела.
Два дня назад – тоже.
Вчера Зоя не выдержала. Надела пальто, вышла во двор. Обошла дом по периметру. Смотрела на балконы – вдруг птица сидит где-то, ждёт? Вдруг заболела, не может лететь?
И под балконом Геннадия Петровича с шестого этажа увидела тёмный комок на асфальте.
Ворона лежала на боку. Жёлтый клюв с трещиной посередине. Глаза закрыты. Крыло вывернуто под неестественным углом. Мёртвая.
Зоя опустилась на колени прямо на холодный асфальт. Коленки прострелило болью – суставы давно не те – но она не встала. Сидела и смотрела на птицу.
Всё это время. Каждое утро – на её балкон. Каждую записку – из её клюва. И вот – лежит на асфальте, как тряпка. Как ничто.
Во дворе травили птиц. Это знали все. Кто-то разбрасывал отраву – голуби мешали, гадили на машины, шумели под окнами. Зоя слышала споры в подъезде. Видела объявления на дверях: «Не кормите птиц! Привлекают грызунов!» Кто-то даже писал жалобы в управу.
Но её ворону никто не трогал. Все эти годы она прилетала – и была цела. Почему?
А теперь – вот.
Геннадий Петрович. Сосед снизу. Крепкий мужик под семьдесят, бывший слесарь с завода. Лицо красноватое – от ветра, от водки, от жизни. Здоровались кивком на лестнице. Зоя знала, что он дружил с Николаем – давно, ещё до её замужества. Они вместе работали, вместе рыбачили. На похороны Геннадий пришёл. Постоял в углу, выпил рюмку, ушёл молча. С тех пор – ничего.
Зоя поднялась. Отряхнула колени. Посмотрела на балкон шестого этажа – занавесок нет, окна грязные. Там живёт.
Злость поднялась откуда-то из живота. Горячая, острая. Он отравил. Он. Больше некому. Травил голубей, задел ворону. А может – специально? Знал, что птица носит записки, решил прекратить?
Зоя пошла в подъезд.
***
Дверь открылась не сразу. Геннадий стоял в проёме – небритый, в растянутой майке, от него пахло теми самыми сигаретами. Без фильтра. Зоя узнала запах мгновенно. Тот самый, что на записках.
Сердце ухнуло.
– Фёдоровна, – он сощурился. – Чего тебе?
Она хотела спросить про ворону. Хотела обвинить. Но запах выбил из колеи. Она стояла и молчала.
– Ну? – он переступил с ноги на ногу. – Заходи, что ли. Чего на пороге.
Он отступил.
Квартира была точной копией её собственной – та же планировка, те же две комнаты, тот же узкий коридор. Но всё – другое. Вместо чистоты – слой пыли на каждой поверхности. Вместо занавесок – голые окна, заляпанные разводами. Вместо диванных подушечек – стопки жёлтых газет. Пахло табаком, старостью и одиночеством.
– На кухню иди, – Геннадий махнул рукой. – Там почище.
Зоя прошла. Кухня была маленькой – четыре квадрата, как везде в этих домах. Стол, два табурета, плита с пригоревшей конфоркой. На подоконнике – пепельница, полная окурков.
– Садись, – он кивнул. – Чай будешь?
Она села. Не хотела чая. Хотела ответов.
Геннадий возился с чайником. Руки его – большие, в мозолях – двигались медленно, привычно. Он потирал левое запястье, там, где раньше, наверное, были часы. Нервная привычка.
– Я нашла ворону, – сказала Зоя. – Под твоим балконом. Мёртвую.
Он не обернулся. Продолжал возиться.
– Знаю.
– Это ты?
Теперь обернулся. Посмотрел на неё – водянистые глаза, усталые, в красных прожилках.
– Нет.
– Все знают, что во дворе травят птиц. А её не трогали. Почему?
Он поставил чайник на плиту. Сел напротив. Потёр запястье сильнее – так, что кожа покраснела.
– Потому что я соседям объяснил. Эта птица – моя. Тронете – со мной дело будете иметь.
Зоя не поняла. Смотрела на него, ждала продолжения.
– Зачем тебе ворона?
Он встал, подошёл к окну. Закурил – прямо на кухне, не открывая форточку. Выпустил дым к потолку.
– Не мне, – сказал он. – Тебе.
Тишина.
Где-то за стеной работал телевизор. Женский голос бубнил про погоду. Обещали потепление.
– Что это значит? – спросила Зоя.
Геннадий затянулся. Долго молчал. Потом повернулся – и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не водка, не усталость. Что-то живое.
– Он приходил ко мне, – сказал он медленно. – Пять лет назад. Кирилл.
Зоя вздрогнула. Имя сына, произнесённое чужим голосом, ударило под рёбра.
– Кирилл?
– Он самый. Твой. Пришёл вечером, позвонил в дверь. Я открыл – стоит. Худой, злой. Говорит: «Вы ведь знали отца? Дружили?» Я говорю: да, знал. А он: «Как мама? Жива?»
Зоя слушала. Руки сами собой сжались в кулаки под столом.
– Я сказал – жива. Одна. Он спросил – можно ли передать записку. Я говорю – напиши, занесу. А он покачал головой. «Нет. Если она узнает, что это я – выбросит. Не прочитает».
– Почему? – голос Зои сорвался.
Геннадий затушил сигарету в пепельнице. Вернулся к столу. Сел.
– Потому что он сказал тебе страшное. На похоронах. Он помнил каждое слово. «Это ты его убила». И решил, что ты не простишь. Никогда.
Зоя закрыла глаза.
Столько времени. Она думала, что сын её бросил. Что он ненавидит. Что она для него – никто. А он думал, что она его не простит.
Они оба ждали. Оба боялись. Оба молчали.
– И тогда я предложил вариант, – продолжил Геннадий. – У меня на балконе гнездилась ворона. Ещё при Кольке, помню, он смеялся: «Генка, у тебя птица живёт, как в зоопарке». Я её подкармливал. Просто так, от скуки. А тут – пригодилась.
Он помолчал. Потёр запястье.
– Читал в интернете – вороны умные. Можно научить носить мелкие предметы. Терпение нужно, и всё. Месяца три тренировали. Кирилл приходил по вечерам, когда темнело. Чтобы ты не увидела из окна. Сидели у меня, ждали, пока птица научится. Она научилась.
Зоя открыла глаза. Смотрела на Геннадия – и видела его будто впервые. Не пьяницу-соседа. Не грубого старика. Человека, который годами хранил чужой секрет.
– Записки, – сказала она. – Это Кирилл писал.
Не вопрос. Утверждение.
– Да, Фёдоровна. Твой сын. Он писал тебе всё это время. Каждую записку – сам. Ворона несла тебе, потом ко мне – обратно. Я передавал ему твои ответы.
Зоя встала. Ноги не держали, но она встала. Подошла к окну. Во дворе дети качались на качелях. Женщина вела за руку малыша. Обычный апрельский день.
– Почему мелким почерком? – спросила она. – Я бы узнала его руку. Он всегда писал крупно, размашисто.
Геннадий усмехнулся. Невесело.
– Переучивался. Специально. Левой рукой учился писать, хотя правша. Чтобы ты не догадалась. Он боялся, Фёдоровна. Боялся, что узнаешь – и перестанешь отвечать.
Зоя прижала ладонь к стеклу. Холодное.
– Я бы не перестала.
– Он не знал. Он думал – ты его ненавидишь. Так же, как он ненавидел себя.
Она повернулась.
– Ненавидел себя?
– За те слова. Он жалел сразу. В тот же вечер. Хотел вернуться, извиниться. А потом решил – поздно. Ты уже всё поняла. Ты уже его вычеркнула.
Зоя вспомнила тот вечер. Как сидела одна в пустой квартире после поминок. Как прислушивалась к каждому звуку. Как телефон молчал.
– Я не отходила от телефона, – сказала она тихо. – Первые месяцы. Потом – просто сидела и смотрела на дверь. Молча.
– Он тоже ждал. Что ты позвонишь. Потом решил – раз не звонишь, значит, не хочешь.
Две гордости. Две глупости. Годы молчания.
– Ворона, – Зоя вернулась к главному. – Она умерла от старости?
Геннадий кивнул.
– Ей было под десять. Для городской вороны – предел. Я нашёл её вчера утром, на своём балконе. Упала с перил. Тихо, без мучений. Просто – время пришло.
Зоя подошла к столу. Опустилась на табурет.
– Он знает? Кирилл?
– Позвонил вчера. Сказал, что ворона умерла. И что пора.
– Пора?
– Прийти к тебе. Без птицы. Без записок. Самому.
Зоя молчала.
Геннадий достал сигарету, повертел в пальцах. Не закурил.
– Он боится, Фёдоровна. До сих пор. Но он придёт. Я его знаю. Он Колькин сын. Упрямый, как баран. Если решил – сделает.
Зоя вспомнила мужа. Как он упрямо отказывался от врачей. Как упрямо любил её, хотя родители были против. Как упрямо работал по две смены, чтобы купить эту квартиру.
– Ты передавал записки, – сказала она. – Всё это время. Каждую неделю. Зачем?
Геннадий потёр запястье. Долго молчал. Смотрел в окно, на двор, на качели.
– Колька был мой друг. Единственный. Сорок лет знакомы – с армии ещё. Вместе служили, потом вместе на завод устроились. Он женился на тебе – я был свидетелем. Помнишь?
Зоя кивнула. Помнила. Молодой Геннадий с кудрявыми волосами, в клетчатом пиджаке. Танцевал на свадьбе, пел песни под гитару.
– Когда он умер, я думал – всё. Зачем мне теперь? Сижу один, пью один, помру один. Жена ушла двадцать лет назад, детей нет. Колька был – семья. Единственная.
Он затянулся сигаретой. Выпустил дым.
– А потом пришёл Кирилл. И я понял – есть зачем. Колька бы хотел, чтобы они помирились. Он всегда говорил: семья – главное. Деньги – ерунда, работа – ерунда, а семья – главное. Вот я и помогал. Как мог. Ради него.
Зоя посмотрела на него. На красное лицо, на потёртую майку, на грязные окна. И увидела – верность. Всё это время он был посредником. Хранил тайну. Ради памяти друга.
– Спасибо, – сказала она.
Он кивнул. Ничего не ответил. Только потёр запястье – в который раз.
Зоя встала.
– Я пойду.
– Иди. Он позвонит. Или придёт. Сегодня.
Она вышла из квартиры. Поднялась на свой этаж. Открыла дверь.
Вошла – и сразу к балкону. Взяла жестяную банку с кормом. Посмотрела на пустые перила.
Каждое утро – ворона. Каждую записку – от сына.
Она прижала банку к груди. И заплакала.
***
Вечером позвонили в дверь.
Зоя знала, кто это. Но всё равно сердце ухнуло куда-то вниз, под рёбра, и застряло там – тяжёлое, гулкое.
Она подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял мужчина. Высокий, сутулый, в серой куртке.
Кирилл.
Зоя открыла.
Он стоял, опустив голову. Руки в карманах. Шаг назад, будто готов развернуться.
– Мама.
Голос тихий. Будто извинялся за каждое слово.
Зоя смотрела на него. Столько времени не видела. Он изменился. Похудел. Скулы стали резче. Вокруг глаз – морщины. Глаза – Колькины. Тот же взгляд, тот же прищур.
– Входи, – сказала она.
Он вошёл. Остановился в прихожей. Не знал, куда деть руки – вынул из карманов, снова спрятал.
Зоя прошла в комнату. Он – за ней.
Комната была такой же, как раньше. Тот же диван, те же шторы, та же этажерка с книгами. На стене – фотография: Николай, Зоя, маленький Кирилл. Давно, ещё до армии.
Зоя достала с полки жестяную коробку. Ёлка и снегири, облупившаяся краска. Поставила на стол перед сыном.
– Я каждую хранила, – сказала она.
Кирилл подошёл. Смотрел на коробку, не решаясь открыть.
– Открой.
Он поднял крышку. Внутри – клочки бумаги. Скомканные, расправленные, аккуратно сложенные. Десятки. Сотни. Маленькие листочки с мелким почерком, с наклоном влево.
Он взял один. Развернул. Прочитал.
«Как здоровье?»
Первая записка. Пять лет назад.
Он взял другую.
«Окна поменяли? Зимой тепло?»
Ещё одну.
«С днём рождения. Будьте счастливы».
Он стоял и перебирал записки. Его собственные слова – написанные левой рукой, чтобы мать не узнала. Его собственные вопросы – заданные через птицу, потому что не мог прийти.
Потом поднял голову. В глазах – влага.
– Я хотел прийти, – сказал он. – Каждый день. Каждый чёртов день. Выходил из дома, садился в автобус, доезжал до твоей остановки. И возвращался. Не мог.
– Почему?
– Потому что помнил, что сказал. Тогда, у гроба. Что ты его убила.
Зоя подошла ближе.
– Это неправда.
– Я знаю. Знал сразу. Он сам не лечился. Ты его умоляла. Я помню, как вы ругались из-за таблеток. Но мне нужно было кого-то обвинить. И я выбрал тебя.
– Кирилл…
– Подожди. – Он поднял руку. – Дай сказать. Столько молчал – теперь дай сказать.
Зоя замолчала.
– Я ненавидел себя, – продолжил он. – За те слова. Хотел вернуться в тот же вечер. Стоял у твоего подъезда, смотрел на твоё окно. Свет горел. Ты была дома. Я простоял час – и ушёл. Решил: завтра. А завтра – снова не смог. Потом неделя прошла. Месяц. Год. И стало поздно.
– Не бывает поздно.
– Я думал – бывает. Думал, ты меня уже забыла. Или ненавидишь. Или – хуже – не хочешь знать.
– Я не переставала надеяться, – сказала Зоя. – Каждый день. Первые месяцы – сидела у телефона. Потом – просто верила. Молча.
Кирилл отвернулся. Плечи его дрогнули.
– Когда Геннадий предложил… Это было безумие. Ворона? Записки? Как в сказке. Но я ухватился. Хоть что-то. Хоть как-то. Хоть через птицу.
– Ты писал – и я отвечала.
– Да. И когда я получал твои ответы… Знал, что ты жива. Знал, что здорова. Знал, что ещё есть время.
Зоя подошла к нему. Встала рядом.
– Почему не пришёл раньше?
– Боялся. Что ты прогонишь. Что скажешь – убирайся. Что будешь смотреть, как тогда, на похоронах. Когда я это сказал – и ты посмотрела. Я до сих пор помню этот взгляд.
Зоя тронула его за локоть. Он вздрогнул – от прикосновения.
– Я не злилась, – сказала она тихо. – Ни одного дня. Я была… растеряна. Потом – одинока. Но не злилась.
Он повернулся. Посмотрел на неё – и она увидела в его глазах мальчика. Того самого, с фотографии на стене. Того, который бежал ей навстречу, когда она возвращалась с работы.
– Прости меня, – сказал он.
– Давно простила.
Он закрыл глаза. Стоял, не двигаясь. Зоя видела, как он борется с собой – чтобы не заплакать. Чтобы не развалиться.
Она не стала обнимать. Просто стояла рядом. Положила руку на его локоть. Так давно она ждала этого прикосновения.
Они стояли молча. За окном темнело. Фонари загорались один за другим.
Потом Кирилл спросил:
– Банка с кормом. Та самая. У тебя ещё осталась?
Зоя кивнула.
– На балконе.
Он прошёл туда. Вышел на апрельский вечер. Взял банку – жестяную, из-под горошка, которую Зоя использовала все эти годы.
– Приучу новую, – сказал он. – Ворон в городе много. Найду похожую. С треснувшим клювом вряд ли, но… найду.
Зоя стояла в дверях балкона. Смотрела на сына.
– Зачем?
Он повернулся. Улыбнулся – криво, неуверенно.
– Привычка. Столько времени писал – не могу просто так бросить. Только теперь буду сам приносить. Без посредников.
Зоя почувствовала, как что-то тёплое разливается внутри. Не слёзы – что-то другое. Что-то, чего не было так давно.
– Записки, – сказала она. – Ты не дописал последнюю. Геннадий сказал – ты написал, но ворона не донесла.
Кирилл полез в карман куртки. Достал скомканный клочок бумаги. Протянул ей.
Зоя взяла. Развернула. Прочитала.
«Можно я приду?»
Три слова. Мелким почерком, с наклоном влево.
Она подошла к столу. Открыла коробку – ёлка и снегири, облупившаяся краска. Положила записку внутрь, к остальным. Закрыла крышку. Поставила на полку.
– Ты уже пришёл, – сказала она.
И впервые за шесть лет – улыбнулась.
Кирилл поставил банку на перила. Там, где раньше садилась ворона.
– Завтра утром приду. С кормом. Посидим вместе. Подождём.
– Чего?
– Новую. Может, прилетит.
Зоя кивнула.
Они стояли на балконе – мать и сын. Смотрели на вечерний двор. Фонари горели жёлтым. Где-то внизу смеялись дети.
Ворона не прилетит. Та, старая, с треснувшим клювом – умерла. Но будут другие. И записки будут. И утренние чаепития на балконе.
Зоя посмотрела на сына. Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел в небо. Искал птиц.
Она вспомнила, как Николай делал то же самое. Стоял на балконе, смотрел вверх, говорил: «Смотри, Зой, вороны. Умные птицы. Говорят, они людей узнают. И помнят».
Она не знала, правда ли это. Но её ворона – помнила. Прилетала каждое утро. Носила записки. Связывала мать и сына невидимой нитью.
А теперь нить не нужна. Они рядом.