– Мама, мы должны серьезно поговорить. Дима тоже приедет. Речь о доме.
Голос Ольги в трубке звучал ровно, деловито, как будто она назначала встречу с поставщиком или клиентом. У Анны Петровны похолодело под ложечкой. Она стояла на кухне своей хрущевки, держала телефон влажной от мыльной воды рукой и смотрела в окно на серые пятиэтажки напротив. Знала, о каком разговоре идет речь. Знала уже месяц, с тех пор как Дмитрий вскользь обронил за обедом, что ипотека душит, что кредит на машину висит камнем, что дети растут и нужно думать о будущем.
– Когда приедете? – только и спросила она.
– В субботу. Часам к двум. Мам, это правда важно. Мы с Димой все обсудили.
Анна Петровна положила трубку и вернулась к мытью посуды. Руки действовали сами собой, знакомо тёрли тарелки губкой, ополаскивали под струёй воды. А в голове уже поднималась тревога, тихая и липкая, как туман над рекой ранним утром. Все обсудили. Без неё. О её доме.
Она вытерла руки полотенцем и прошла в комнату, к шкафу. На верхней полке, за стопкой старых журналов "Работница", лежала толстая папка с документами. Анна достала её, присела на диван и открыла. Договор подряда со строительной компанией "Фундамент". Квитанции об оплате. Акты приёма-передачи. Свидетельство о собственности, ещё пахнущее свежей краской печати. И фотографии. Много фотографий.
Вот пустой участок в поселке Сосновый Бор, шесть соток земли с молодыми соснами по периметру. Вот фундамент, залитый в июле прошлого года. Вот стены, поднимающиеся неделя за неделей. Вот крыша, которую она сама помогала покрывать металлочерепицей, карабкаясь по лестнице, несмотря на то что Игорь велел бы ей не лезть, берегись, упадёшь.
Игорь.
Анна провела пальцем по одной из фотографий. На ней был не дом, а они двое, молодые, стоят возле барака, в котором снимали угол после свадьбы. Игорь обнимает её за плечи, она прижимается к нему, оба улыбаются, но глаза серьёзные. Тогда, в шестьдесят седьмом, они уже мечтали. О своём. О том, где будут только они, их дети, где не надо слушать через стенку чужие ссоры и прятать продукты от соседей по коммуналке.
– Мы построим, Аня, – говорил Игорь по вечерам, когда они лежали на узкой железной кровати, укрывшись одним одеялом. – Обязательно построим. С верандой. С садом. Чтобы дети бегали босиком по траве.
Она верила. Копили. Откладывали с каждой зарплаты, сколько могли. Но жизнь набрасывала свои задачи: дети болели, Дмитрию нужно было репетиторство для института, Ольге – музыкальная школа, потом свадьбы обоих, помощь с внуками. Денег катастрофически не хватало, и мечта о доме уходила всё дальше, как горизонт, к которому идёшь, а он отступает.
Потом умер Игорь. Десять лет назад, в феврале, от рака лёгких. Быстро, за полгода. Анна помнила, как сидела у его кровати в больнице, держала за руку, и он шептал:
– Аня, обещай. Построй. Для себя. Ты заслужила.
Она обещала.
И строила. Последние десять лет жизнь Анны Петровны подчинялась одной цели. Она работала бухгалтером в конторе по продаже стройматериалов, подрабатывала на дому, проверяла отчёты для мелких фирм. Отказывала себе во всём: покупала самые дешёвые продукты, не обновляла гардероб, не ездила в отпуск. Каждая копейка шла в общую копилку. Дети не понимали. Дмитрий морщился: "Мам, ну зачем тебе это в твоём возрасте? Живи спокойно". Ольга вздыхала: "Мама, ты себя загоняешь, отдохни наконец". Но они не знали. Не понимали, что дом – это не просто стены и крыша. Это материнская жертва, ставшая осмысленной. Это воплощённая любовь и память об Игоре.
Анна закрыла папку и убрала её обратно на полку. Суббота. Серьёзный разговор. Надо готовиться.
***
Дмитрий приехал раньше Ольги, минут на пятнадцать. Анна открыла дверь и увидела сына, высокого, уже с проседью на висках, в джинсах и куртке. Он поцеловал её в щёку быстро, дежурно.
– Привет, мам. Как дела?
– Нормально. Проходи, чай поставлю.
Он прошёл в комнату, огляделся. Всё та же старая мебель, всё тот же ковёр на стене, который Анна никак не хотела снимать, хотя Ольга твердила, что это уже давно не модно.
– Одна живёшь в такой квартире, – начал Дмитрий, садясь на диван. – Тебе же неудобно. Большая, холодная зимой.
Анна несла из кухни поднос с чашками и печеньем. Поставила на стол.
– Удобно мне. Привыкла.
Дмитрий взял чашку, отпил, поморщился. Слишком горячий чай.
– Мам, ты же понимаешь, о чём мы хотим поговорить?
– Понимаю.
Он посмотрел на неё изучающе. Лицо матери было спокойным, даже отстранённым. Она сидела прямо, руки сложила на коленях. Всегда так делала, когда ждала удара.
Дверь хлопнула. Ольга. Она влетела в квартиру на высоких каблуках, в модном пальто, от неё пахло дорогими духами.
– Привет, мамочка! Привет, Дим!
Она поцеловала Анну, сбросила пальто на вешалку, прошла в комнату. Села рядом с братом. Они переглянулись. Анна видела этот взгляд. Сговор.
– Ну что, – начала Ольга, стараясь говорить мягко, – мы тут с Димой думали, мам. О твоей ситуации. О доме.
– Какая у меня ситуация? – спросила Анна ровно.
– Ну как какая? – Дмитрий наклонился вперёд, положил локти на колени. – Мама, ты построила дом. Хороший дом. Мы все это видели. Но ты там одна. Зачем тебе такой большой дом? Ты же не справишься с хозяйством. Участок, огород, ремонт постоянный. Это же огромная нагрузка.
– Я справлюсь.
– Мам, – вмешалась Ольга, – мы не о том. Мы о тебе заботимся. Понимаешь? Ты уже не молодая.
Анна усмехнулась.
– Спасибо, что напомнила.
– Да не в этом дело! – Ольга вздохнула, поправила волосы. – Просто мы думаем, что тебе будет удобнее жить здесь. В квартире. Или можно продать обе недвижимости и купить тебе что-то поменьше, поближе к центру, к больницам, к магазинам. А деньги, которые останутся...
– Которые останутся, вы хотите поделить, – закончила Анна.
Повисла тишина. Дмитрий поджал губы. Ольга покраснела.
– Мам, ну зачем ты так? – голос Ольги дрогнул. – Мы же не из жадности. У Димы кредиты, у меня... я хочу открыть своё дело. Магазинчик одежды, "Бриз" назову. Я же тебе рассказывала. Мне нужен стартовый капитал. А дом... мам, это же просто неэффективно используемый капитал. Деньги лежат мёртвым грузом. А могли бы работать.
Анна слушала и чувствовала, как внутри нарастает холод. Неэффективно используемый капитал. Вот как они назвали её мечту. Её тридцать лет жизни, откладывание по копейке, бессонные ночи с калькулятором, подсчёты, сколько ещё осталось, сколько ещё надо потерпеть.
– А ты, Дима? – спросила она, глядя на сына. – Ты тоже так думаешь?
Дмитрий кивнул.
– Мам, я понимаю, что ты вложила в этот дом душу. Но давай по-честному. Ты там одна. Мы с семьями не приедем жить в пригород, у нас работа, школы. Внуки приедут пару раз за лето, побегают и всё. Им интересны гаджеты, а не грядки. Зачем тебе барахтаться там одной? Продай. Получишь хорошие деньги. Поможешь нам. Мы же твои дети. Ты же хочешь, чтобы мы были счастливы?
Анна встала. Подошла к окну. За стеклом серел вечер, зажигались огни в окнах соседних домов. Сколько лет она смотрела в это окно и мечтала о другом виде. О соснах. О своём саде. О тишине.
– Вы хотите, чтобы я продала дом, – сказала она, не оборачиваясь. – Чтобы помочь вам закрыть долги и открыть бизнес.
– Ну да, – Ольга говорила уже увереннее, решив, что мать сдаётся. – Мам, это же разумно. Ты сама всегда говорила, что семья превыше всего.
Анна повернулась. Посмотрела на них. На Дмитрия, который сидел, откинувшись на спинку дивана, с лицом человека, уже принявшего решение. На Ольгу, которая смотрела с надеждой, с этой её привычкой манипулировать через чувство вины.
– Нет, – сказала она тихо.
– Что "нет"? – не понял Дмитрий.
– Нет. Я не продам дом.
Ольга вскочила.
– Мама! Ты же понимаешь, как нам нужны деньги!
– Понимаю. Но дом не продам.
– Но почему?! – голос дочери взлетел вверх. – Ты что, дом любишь больше, чем нас?!
Анна почувствовала, как что-то сжалось в груди. Это было больно. Очень больно. Но она не дрогнула.
– Я люблю вас. Но дом – это моё. Это то, ради чего я жила последние десять лет. Ради чего ваш отец жил. Мы с ним мечтали об этом всю жизнь.
– Отец умер! – отрезал Дмитрий, и Анна замерла. – Мам, прости, но это правда. Папы нет. И дом ему уже не нужен. А нам нужны деньги. Живым. Сейчас.
Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы на стене.
Анна медленно подошла к дивану. Села. Посмотрела на сына, потом на дочь.
– Выходит, что для вас дом – это просто деньги. Ликвидный актив, как вы говорите.
– Мам, ну не надо так драматизировать, – Ольга попыталась взять её за руку, но Анна отстранилась.
– Я не драматизирую. Я просто поняла. Для меня этот дом – воплощение любви. Вашего отца и моей. Всех тех лет, что мы терпели, копили, мечтали. А для вас – это бетон и кирпичи, которые можно продать.
– Мам, мы не хотим тебя обидеть, – начал Дмитрий.
– Но обижаете, – оборвала его Анна. – Очень обижаете.
Ольга всхлипнула. Достала из сумочки платок, промокнула глаза.
– Значит, ты выбираешь дом, а не нас.
Анна посмотрела на дочь долгим взглядом.
– Я выбираю себя. Впервые за шестьдесят два года.
Дмитрий поднялся.
– Ладно. Мы ещё поговорим. Когда ты остынешь и подумаешь здраво.
Они начали собираться. Ольга натягивала пальто, всхлипывая. Дмитрий застёгивал куртку, лицо каменное. Анна провожала их до двери молча.
На пороге Ольга обернулась.
– Мама, ты пожалеешь.
– Может быть, – тихо ответила Анна. – Но это будет моё сожаление. Моё.
Дверь закрылась. Анна осталась одна в прихожей. Села на табуретку, прислонилась спиной к стене. Руки дрожали. Сердце колотилось. Но плакать не хотелось. Хотелось кричать. Или молчать. Она выбрала молчание.
***
Неделю они не звонили. Анна ходила на работу, проверяла отчёты, готовила себе скромные ужины, смотрела вечерние новости. Жила, как жила. Только по ночам просыпалась и долго лежала в темноте, вспоминая их слова.
"Папы нет. И дом ему уже не нужен".
"Неэффективно используемый капитал".
"Ты выбираешь дом, а не нас".
Каждая фраза отдавалась болью. Анна понимала, что конфликт с взрослыми детьми – это не просто семейный разлад. Это конфликт ценностей поколений. Для неё дом был святыней. Для них – активом. Она жила в мире, где важны были память, верность, жертва. Они – в мире, где важны деньги, успех, эффективность.
Кто прав? Анна не знала. Знала только, что отступать не собирается.
В пятницу вечером позвонила Ольга. Голос уже спокойнее, но холодный.
– Мам, мы с Димой решили дать тебе время подумать. Но вопрос не снимается. Нам действительно нужны деньги. Я нашла помещение для магазина. Аренда недорогая, но нужен первый взнос и товар закупить. Восточный Кредит даёт заём, но процент конский. А если бы были свои деньги...
– Оля, – перебила Анна, – я не продам дом.
– Мам, ты эгоистка, – выпалила дочь и бросила трубку.
Анна поставила телефон на стол и вышла на балкон. Курить она не курила, но сейчас хотелось подышать холодным воздухом, чтобы не задохнуться от обиды. Эгоистка. Она, которая всю жизнь жила для них. Отказывала себе в самом необходимом, чтобы им было хорошо. Эгоистка.
Что-то переломилось внутри. Анна вернулась в комнату, достала из шкафа сумку, сложила туда самые нужные вещи. Завтра суббота. Поедет в дом. Насовсем. Хватит жить в этой хрущевке, где каждая стена пропитана прошлым, а будущего нет.
***
Автобус до Соснового Бора шёл час. Анна сидела у окна, смотрела, как за стеклом мелькают дома, потом поля, потом леса. На коленях лежала сумка, тяжёлая от вещей и продуктов. Она купила себе дорогой чай, который всегда хотела попробовать, но жалела денег. Пачка стоила как половина её дневного заработка. Теперь это было неважно.
Поселок Сосновый Бор встретил тишиной. Участки стояли ещё не все застроенные, кое-где торчали заборы, кое-где росли сорняки. Её дом был в глубине, за рядом молодых сосен. Одноэтажный, аккуратный, с верандой и красной крышей. Игорь хотел именно такой.
Анна открыла калитку, прошла по дорожке. Ключ повернулся в замке легко. Дверь распахнулась, и запах нового дерева, краски и чего-то ещё, домашнего, обнял её.
Она вошла. Сняла туфли. Прошлась по комнатам. Гостиная с большими окнами. Спальня с видом на сад. Кухня, светлая, просторная. Всё было пустым. Мебели почти не было, только то, что она успела привезти: старый диван, стол, пару стульев. Но это было её. Только её.
Анна поставила сумку на пол, достала чайник, включила его. Пока вода закипала, ходила по комнатам и думала, куда что поставить. Не так, как удобнее для детей, когда они приедут, а так, как удобнее ей. Кресло у окна – туда, где утром будет солнце. Стол – поближе к веранде, чтобы летом пить чай и смотреть на сад.
Когда чай заварился, Анна налила себе чашку, села в кресло у окна и сделала первый глоток. Вкус был терпким, насыщенным, совсем не похожим на дешёвую заварку, которую она пила годами. Ей понравилось.
За окном садилось солнце. Сосны отбрасывали длинные тени. Птицы пели. Всё было тихо и спокойно. Как будто камень с души упал.
Анна сидела и понимала, что это и есть её дом. Не потому, что она вложила в него деньги. А потому, что впервые за долгие годы она чувствовала, что может дышать.
На следующий день она поменяла замки. Не из мести, а из необходимости. Старые ключи были у детей, она давала им, когда строительство шло, чтобы могли проверить, как дела. Теперь это было неважно. Теперь это был её дом. Её угол. Свой.
***
Прошло три недели. Анна жила в доме и обустраивалась. Купила в магазине "Уют" занавески для окон, светлые, с цветочным узором. Привезла из хрущевки свои книги, фотографии. Повесила на стену портрет Игоря, чтобы он смотрел на неё, когда она пьёт утренний кофе.
Каждый день начинался рано. Анна вставала с рассветом, открывала окна, впускала в дом прохладный воздух. Потом заваривала кофе, садилась на веранду и смотрела на участок. Сажала цветы. Тюльпаны, нарциссы, ирисы. Не для красоты, не для внуков, а для себя. Потому что ей нравилось.
Соседи здоровались через забор. Пожилая пара справа, молодая семья слева. Анны никто не расспрашивал, почему она одна, где дети. Здесь это было неважно. Здесь каждый жил своей жизнью.
Работу Анна не бросала. Ездила в город два раза в неделю, проверяла отчёты, сдавала их. Остальное время работала на дому. Так было удобнее. И деньги нужны были, хоть и не так остро, как раньше.
Дети не звонили. Анна ждала. Каждый раз, когда телефон молчал, она чувствовала укол. Но не жалела о своём решении. Жить для себя после шестидесяти – это не эгоизм. Это право.
Однажды утром, когда она сажала розовые тюльпаны вдоль дорожки, у калитки остановилась машина. Анна выпрямилась, вытерла руки о фартук. Узнала машину. Ольга.
Дочь вышла, закрыла дверь. Стояла у калитки, не решаясь войти. Анна не подошла. Продолжала сажать цветы.
– Мам, – позвала Ольга.
– Заходи, – сказала Анна, не оборачиваясь.
Ольга открыла калитку, прошла по дорожке. Остановилась рядом. Посмотрела на клумбу.
– Ты их сажала?
– Сажала. В прошлые выходные.
– А нам... нам всегда говорила, что клумбу будем разбивать вместе, когда дом достроим.
Анна Петровна отхлебнула чаю из кружки, которую поставила на крыльцо.
– Да, говорила.
– И что теперь? – тихо спросила дочь.
Анна посмотрела на свой дом, на свет в своих окнах, на веранду, где стояло кресло и столик. Посмотрела на сад, который она сама разбивала, на цветы, которые сама выбирала.
– А теперь я пью чай в своём доме, – сказала она спокойно. – Хочешь присоединиться?
Ольга молчала. Стояла, обхватив себя руками, и смотрела на мать. На лице дочери читалась растерянность, обида, непонимание. И что-то ещё. Может быть, зависть. А может, просто усталость от этого конфликта, который не приносил никому радости.
– Я не знаю, мам, – наконец сказала она. – Я приехала, чтобы поговорить. Но не знаю, о чём.
– Тогда садись, – Анна кивнула на ступеньку веранды. – Молча посидим.
Ольга неуверенно опустилась на ступеньку. Анна принесла ещё одну кружку, налила чаю из термоса. Протянула дочери. Та взяла, обхватила ладонями, грела руки. Было прохладное майское утро, росы ещё не высохла.
Они сидели молча. Анна смотрела на сад. Ольга смотрела в кружку.
– Магазин я так и не открыла, – вдруг сказала дочь. – Помещение ушло. Кто-то другой снял. Я не успела.
– Найдёшь другое.
– Может быть.
Снова тишина. Птица запела в ветвях сосны. Ветер шевелил молодые листья на яблоне, которую Анна посадила в первый же день.
– Дима говорит, что ты поступила неправильно, – Ольга всё ещё не смотрела на мать. – Что семья важнее.
– Семья важнее, – согласилась Анна. – Но семья – это не только жертва. Это ещё и уважение. Уважение к тому, что важно для другого человека.
– А для нас важны деньги, да? – в голосе Ольги прозвучала горечь. – Вот так ты нас видишь?
– Я вижу, что вы выросли в другое время. Что у вас другие ценности. И это нормально. Но мои ценности тоже имеют право на существование.
Ольга подняла глаза.
– А мы, значит, не имеем права просить помощи у родной матери?
– Имеете, – Анна поставила кружку на перила. – Но не в ущерб моей жизни. Не в ущерб моей мечте. Я отдала вам детство, молодость, все силы. Теперь я хочу пожить для себя. Это честно, Оля.
– Но нам трудно, мам, – голос дочери дрогнул. – Правда трудно. Долги душат.
– Знаю. И мне жаль. Но дом я не продам.
Ольга встала. Поставила кружку на ступеньку.
– Значит, всё. Ты решила.
– Да.
Дочь кивнула. Пошла к калитке. Обернулась на пороге.
– А если я приеду ещё? Просто так. Посидеть с тобой. Можно?
Анна посмотрела на неё долгим взглядом.
– Можно, – сказала она. – Всегда можно.
Ольга ушла. Машина завелась, уехала. Анна осталась одна на веранде. Допила свой чай. Взяла лопатку и вернулась к клумбе. Ещё оставалось посадить десяток луковиц.
***
Вечером того же дня позвонил Дмитрий. Голос был сухим, официальным.
– Мама, Оля сказала, что была у тебя.
– Была.
– И что?
– Ничего. Поговорили. Она уехала.
– Мам, это всё неправильно, – Дмитрий вздохнул. – Ты понимаешь, что мы от тебя просим не луну с неба? Просто помощь. Которую ты можешь оказать, продав дом.
– Дмитрий, – Анна села в кресло, посмотрела в окно на закат, – я понимаю. Но дом – это не просто деньги. Для меня это...
– Сантименты, – перебил он. – Мам, я устал от сантиментов. У меня дочь в восьмой класс идёт, ей репетиторов нанимать надо для ЕГЭ. Сын в пятый. Кредиты висят. Лена на меня каждый день смотрит так, будто я неудачник. А ты мне про чувства.
– Твои чувства тоже важны, – сказала Анна тихо. – Но мои – не меньше.
– Мама, да кому он нужен, этот твой дом! – сорвался Дмитрий. – Никому! Ты там одна сидишь, как в крепости, а мы...
– А вы что? – перебила его Анна, и в её голосе зазвучала сталь. – Вы хотите, чтобы я отдала вам мою жизнь? Снова?
– Мы хотим, чтобы ты поступила по-человечески!
– Я и поступаю. По-человечески. Для себя.
Дмитрий замолчал. Потом сказал коротко:
– Значит, разговор окончен.
– Значит, окончен.
Он положил трубку. Анна сидела с телефоном в руках и чувствовала, как наворачиваются слёзы. Но не от обиды. От облегчения. Она сказала. Всё, что хотела. Не оправдывалась, не просила прощения. Просто сказала правду.
Ночь была тихой. Анна легла рано, но долго не могла уснуть. Лежала в темноте, слушала, как шумят сосны за окном, как где-то далеко лает собака. Дом дышал вокруг неё, новый, крепкий, пахнущий деревом и краской. Её дом.
Она вспомнила, как они с Игорем лежали в бараке на узкой кровати и мечтали. Как он говорил: "Мы построим, Аня". Вспомнила, как он умирал и просил её: "Построй. Для себя". Вспомнила каждую копейку, каждый рубль, отложенный на эту мечту. Каждый отказ от покупки, от отпуска, от радости. Всё ради этого.
И теперь её дети говорят, что это никому не нужно.
Но это нужно ей. И этого достаточно.
***
Месяц прошёл незаметно. Анна жила своей жизнью. Работала, ухаживала за садом, общалась с соседями. Иногда приезжала в город, встречалась с подругами. Те удивлялись:
– Аня, как ты решилась? Одна в доме, детей обидела...
– Не обидела, – отвечала Анна спокойно. – Просто выбрала себя.
Подруги качали головами, но завидовали. Втайне.
Внуки так и не приехали. Анна звонила им иногда, поздравляла с днями рождения, но разговоры были короткими, натянутыми. Дмитрий и Ольга, видимо, настраивали детей против неё. Это было больно. Но Анна понимала: время всё расставит на места. Или не расставит. И то, и другое – её выбор.
Однажды в середине июня, когда она поливала розы, к калитке подошла Ольга. Снова. Без звонка, без предупреждения. Анна выключила воду, вытерла руки.
– Привет, мам.
– Привет.
– Можно войти?
– Входи.
Ольга прошла на участок, огляделась. Розы цвели пышно, тюльпаны уже отцвели, но на их месте поднимались ирисы. Яблоня зеленела молодыми листьями. Всё выглядело ухоженно, живо.
– Красиво у тебя, – сказала дочь тихо.
– Спасибо.
Они прошли на веранду. Анна поставила чайник, достала печенье. Села напротив дочери.
– Зачем приехала? – спросила она без обиняков.
Ольга молчала. Потом сказала:
– Не знаю. Просто хотелось... увидеть тебя. Поговорить.
– О чём?
– Не о доме, – быстро ответила Ольга. – Я поняла. Ты не продашь. И я... я больше не буду настаивать.
Анна внимательно посмотрела на дочь.
– Что случилось?
– Ничего особенного. Просто... я думала. О том, что ты сказала в прошлый раз. Об уважении. О том, что у тебя есть право жить для себя.
– И?
– И я поняла, что ты права, – Ольга подняла глаза. – Прости, мам. Я была эгоисткой. Думала только о своих проблемах. Не думала о том, сколько ты вложила в этот дом. Не только денег. Себя.
Анна кивнула молча. Слова дочери были неожиданными, но искренними.
– Дима ещё злится? – спросила она.
– Злится. Говорит, что ты предала семью. Но я с ним больше не согласна.
– Почему?
Ольга помолчала, подбирая слова.
– Потому что я вспомнила, как ты всегда всем жертвовала. Для нас. Для папы. Для дома. И никогда ничего не просила взамен. А мы... мы требовали ещё. Требовали, чтобы ты снова пожертвовала. Своей мечтой. Это было неправильно.
– Ты это поняла сама? – удивилась Анна.
– Нет. Мне Лена сказала. Жена Димы. Она как-то приехала, мы разговорились. И она спросила: "А ты бы на месте мамы что сделала?". Я задумалась. И поняла, что я бы... я бы не отдала свою мечту. Никому.
Анна улыбнулась. Первый раз за долгое время.
– Лена умная женщина.
– Да. Но Дима её не слушает. Он убеждён, что прав.
– Он имеет право так думать.
– Но ты же страдаешь из-за этого?
Анна покачала головой.
– Не страдаю. Жалею, что так вышло. Но не страдаю. Потому что я наконец делаю то, что хочу. А это дорогого стоит.
Ольга взяла руку матери в свою.
– Можно я буду иногда приезжать? Просто так. Не за помощью, не за деньгами. Просто повидаться.
– Конечно, можно.
– И внуков привезу. Если не против.
– Не против. Только предупреди заранее, приготовлю что-нибудь вкусное.
Они сидели, держась за руки, и Анна чувствовала, что что-то важное произошло. Не примирение, нет. Скорее, признание. Признание её права на свою жизнь.
***
Ольга уехала вечером. Анна проводила её до калитки, обняла. Дочь прижалась к ней, как в детстве, и прошептала:
– Прости меня, мам.
– Прощаю. Иди.
Машина уехала. Анна вернулась в дом. Села в кресло у окна, посмотрела на сад, тонущий в вечерних сумерках. Розы закрывали лепестки на ночь. Птицы затихали. Всё погружалось в тишину.
Она взяла со стола рамку с фотографией Игоря. Посмотрела на его лицо, молодое, улыбающееся.
– Мы построили, – сказала она тихо. – Как обещали. И я здесь. В нашем доме. Для себя.
Игорь смотрел с фотографии и словно отвечал: "Молодец, Аня. Молодец".
Анна поставила рамку обратно. Встала. Прошлась по комнатам. Включила свет. Дом наполнился тёплым жёлтым сиянием. Её дом. Её свет. Её жизнь.
На кухне она заварила себе дорогой чай. Налила в любимую чашку, ту, что купила в магазине "Уют" на прошлой неделе. Села на веранду. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то вдалеке квакали лягушки. Пахло розами и свежескошенной травой.
Анна пила чай маленькими глотками и думала о том, что жизнь странная штука. Шестьдесят два года она жила для других. Рожала, растила, терпела, копила. Всё для семьи. Для мужа, для детей, для будущего. А теперь, когда она наконец решила пожить для себя, её обвинили в эгоизме.
Но ей было всё равно. Потому что впервые за много лет она чувствовала себя по-настоящему живой. Не функцией, не матерью, не бабушкой, не бухгалтером. А собой. Анной Петровной. Женщиной, у которой есть дом, сад и право на счастье.
Дмитрий не позвонил. Анна не ждала. Знала, что он не простит. Или простит, но нескоро. Это его выбор. Она уважала этот выбор, хоть и было больно.
Но Ольга вернулась. И это уже что-то значило.
Время шло. Июнь сменился июлем. Анна продолжала работать, ухаживать за садом, обустраивать дом. Покупала мелочи: красивую скатерть, новые подушки для дивана, картину с пейзажем для стены. Всё это раньше казалось ненужной роскошью. Теперь было просто жизнью.
Ольга приезжала раз в неделю. Иногда с детьми, иногда одна. Они пили чай, разговаривали. О работе, о погоде, о цветах. Не о доме, не о деньгах. Просто разговаривали. И с каждым разом Анна чувствовала, что дочь понимает её всё больше.
Однажды Ольга сказала:
– Знаешь, мам, я завидую тебе.
– Чему? – удивилась Анна.
– Тому, что ты смогла. Отстоять своё. Не поддаться давлению. Я бы не смогла.
– Смогла бы. Если бы по-настоящему захотела.
– Может быть, – Ольга посмотрела на сад. – Этот дом... он действительно особенный. Здесь чувствуешь себя... свободной что ли.
– Это потому, что он построен на любви, – сказала Анна просто. – Не на долгах, не на кредитах. На любви и мечте.
– Я поняла это слишком поздно.
– Никогда не поздно.
Они помолчали. Потом Ольга спросила:
– А Дима... Он когда-нибудь простит?
Анна пожала плечами.
– Не знаю. Надеюсь. Но если нет – это его право.
– Тебе не больно?
– Больно. Но я справляюсь.
***
Август принёс жару. Анна работала в саду по утрам, пока солнце не поднималось высоко. Поливала розы, пропалывала грядки, собирала первые помидоры и огурцы. Всё росло, как на дрожжах. Земля была благодарной, отзывчивой.
Соседи иногда заходили в гости. Пожилая Мария Ивановна приносила пироги, молодая Света – овощи с грядки. Анна отвечала вареньем из клубники, которую сама собирала на участке. Складывалась своя, маленькая община. Без расспросов, без сплетен. Просто соседская помощь и тепло.
Однажды вечером, когда Анна сидела на веранде и читала книгу, к калитке подъехала машина. Незнакомая. Из неё вышел мужчина. Дмитрий.
Анна замерла. Положила книгу. Встала.
Сын шёл к дому медленно, с опущенной головой. Остановился у крыльца. Посмотрел на мать.
– Привет, мам.
– Привет.
– Можно поговорить?
– Заходи.
Они прошли в дом. Анна предложила чай, но Дмитрий отказался. Сел на диван, провёл рукой по лицу.
– Я приехал, чтобы сказать... – он запнулся. – Мам, я был неправ.
Анна села напротив. Молчала.
– Я думал только о своих проблемах. О долгах, о кредитах. Не думал о том, что ты... что ты тоже человек. Со своими мечтами. Со своей жизнью.
– И что изменилось?
– Лена. Она мне устроила разнос. Сказала, что я законченный эгоист. Что ты всю жизнь на нас положила, а я требую ещё. Я злился. Но потом подумал. И понял, что она права.
Анна кивнула.
– Лена мудрая женщина. Ольга тоже так сказала.
– Да. Мне повезло с женой, – Дмитрий усмехнулся горько. – Жаль, что я не сразу её послушал.
– Не поздно.
– Поздно, мам. Я наговорил тебе гадостей. Сказал, что дом никому не нужен. Что ты эгоистка. Прости меня.
Анна встала. Подошла к сыну. Положила руку ему на плечо.
– Прощаю. Но дом я всё равно не продам.
Дмитрий рассмеялся. Нервно, но искренне.
– Я и не прошу. Я просто хочу, чтобы мы... чтобы мы снова были семьёй. Нормальной. Где каждый уважает другого.
– Я тоже этого хочу.
Они обнялись. Долго, крепко. Анна чувствовала, как сын дрожит, и гладила его по спине, как в детстве, когда он плакал от обиды или страха.
– Всё будет хорошо, – шептала она. – Всё будет хорошо.
Вечер того дня был особенным. Дмитрий остался на ужин. Анна приготовила то, что он любил с детства: картошку с грибами, салат, компот из вишни. Они сидели за столом, разговаривали. Не о доме, не о долгах. О жизни. О детях Дмитрия, о планах, о мелочах.
Перед уходом сын сказал:
– Мам, я хочу привезти сюда детей. На выходные. Можно?
– Конечно. Приезжайте.
– И Лену тоже. Ты с ней ещё толком не виделась.
– Буду рада.
Дмитрий уехал. Анна осталась одна. Села в кресло у окна, посмотрела на звёзды. Сердце было лёгким, почти невесомым. Впервые за долгие месяцы она чувствовала, что всё правильно. Что она сделала верный выбор.
Дом был её крепостью, её убежищем, её мечтой, ставшей реальностью. И теперь дети это поняли. Не сразу, не легко, но поняли.
Анна закрыла глаза. Вспомнила Игоря. Его голос, его руки, его мечты. Всё это было здесь, в этом доме. Навсегда.
– Спасибо, – прошептала она в темноту. – Спасибо, что ты был. Что мы мечтали вместе. Что я смогла.
Ночь обняла дом тишиной. Анна сидела у окна и слушала, как дышит её жизнь. Новая, свободная, своя.
***
Прошло ещё две недели. Дмитрий приехал с семьёй в субботу. Дети бегали по саду, кричали, радовались. Лена помогала Анне на кухне, они разговаривали, смеялись. Дмитрий чинил забор, который немного покосился от ветра.
Вечером сидели все вместе на веранде. Пили чай, ели пирог, который испекла Анна. Дети засыпали на руках у родителей. Было тихо и уютно.
– Красиво тут у тебя, мама, – сказал Дмитрий тихо. – Правда красиво.
– Спасибо.
– Я понимаю теперь, почему ты не хотела продавать. Это... это действительно особенное место.
Анна улыбнулась.
– Да. Особенное.
– Прости, что не понимал сразу.
– Всё хорошо, Дима. Всё хорошо.
Они сидели молча, слушали ночь. Лена дремала, прислонившись к плечу мужа. Дети сопели во сне. Анна смотрела на них и думала, что вот оно, счастье. Не в деньгах, не в успехе. В этих моментах. Когда все вместе, когда тепло, когда дом полон жизни.
Но теперь это была её жизнь. Не жертва, не долг. А выбор.
***
Сентябрь начался дождями. Анна сидела в доме, слушала, как капли барабанят по крыше. Читала, вязала, смотрела в окно. Работы было меньше, сад готовился к зиме.
Ольга приезжала регулярно. Иногда с детьми, иногда одна. Они стали ближе, чем были раньше. Говорили о том, о чём раньше молчали. О чувствах, о страхах, о надеждах.
Однажды Ольга сказала:
– Мам, я решила. Магазин не буду открывать.
– Почему?
– Потому что это была не моя мечта. Это была... попытка доказать что-то. Себе, другим. Но я поняла, что мне это не нужно. Я хочу другого.
– Чего?
– Не знаю пока. Но найду.
Анна обняла дочь.
– Найдёшь. Обязательно.
Дмитрий тоже приезжал. С семьёй, по выходным. Чинил, помогал по хозяйству, просто был рядом. Конфликт остался в прошлом, как старая рана, которая зажила и больше не болит.
Анна жила. По-настоящему жила. Не для детей, не для мужа. Для себя. И это было счастьем.
***
Октябрь выдался тёплым. Листья на деревьях желтели медленно, неохотно. Анна собирала последние овощи с грядок, готовила дом к зиме. Утепляла окна, проверяла крышу, запасала дрова для камина.
Однажды вечером, когда она сидела у камина и смотрела на огонь, раздался звонок в дверь. Анна открыла. На пороге стояла Ольга. С букетом хризантем.
– Привет, мам. Можно войти?
– Заходи.
Ольга прошла в дом, поставила цветы в вазу. Села рядом с матерью у камина.
– Я хотела сказать... спасибо.
– За что?
– За то, что ты не сдалась. Что отстояла свой дом. Свою мечту. Ты научила меня важному.
– Чему?
– Тому, что жить для себя – это не эгоизм. Это право. И что материнская жертва важна, но мать тоже человек. Со своими желаниями, мечтами, правом на счастье.
Анна взяла руку дочери в свою.
– Я рада, что ты это поняла.
– Я горжусь тобой, мам. Правда горжусь.
Они сидели молча, глядя на огонь. За окном шумел ветер, гнал листья по дорожке. Дом стоял крепко, надёжно, защищая их от холода и тьмы.
***
Ноябрь принёс первый снег. Анна проснулась утром и увидела, что всё вокруг белое. Сад, крыша, дорожка. Красота неописуемая.
Она оделась потеплее, вышла на веранду. Снег скрипел под ногами. Воздух был свежим, морозным. Анна стояла и смотрела на свой дом, на свой сад, на свою жизнь.
И понимала, что всё правильно.
Дети примирились с её выбором. Научились уважать её право на свою жизнь. Это было трудно, долго, болезненно. Но они прошли этот путь.
А она получила свой дом. Свой угол. Своё счастье.
Анна вернулась в дом, заварила кофе. Села у окна, завернулась в плед. Смотрела на снег и думала, что жизнь удивительная штука. Сколько лет она мечтала об этом моменте. О своём доме, о тишине, о покое.
И вот он наступил.
Телефон зазвонил. Анна посмотрела на экран. Дмитрий.
– Привет, мам. Как дела?
– Хорошо. Снег выпал.
– Знаю. Красиво наверное у тебя.
– Очень.
– Мы на выходных приедем. Детей покатаем на санках. Можно?
– Конечно. Приезжайте.
Она положила трубку и улыбнулась. Жизнь продолжалась. Новая, другая, но такая, какую она выбрала сама.
Анна допила кофе. Встала. Прошлась по дому. Её дому. Провела рукой по стене, по косяку двери, по перилам лестницы. Всё это было её. Построено на любви, на мечте, на вере.
И никто, никогда уже не отнимет у неё это.