Восемь лет моя сестра прятала от меня плюшевого зайца.
Я искал. Она перепрятывала. Это началось, когда мне было восемь, и закончилось, когда мне исполнилось шестнадцать. Восемь лет одной и той же игры, правила которой я не понимал.
Сейчас мне двадцать четыре. Три месяца назад умерла мама. И вот я стою в её квартире, разбираю вещи, и в руках у меня – картонная коробка из-под обуви. На крышке мамин почерк, чуть выцветший: «Кириллу, когда будет готов».
Руки дрогнули. Я узнал этот почерк – круглые буквы, чуть наклонённые вправо, «К» с длинным хвостиком. Так мама подписывала мои школьные тетради, так писала записки, которые оставляла на холодильнике.
Я открыл крышку.
Внутри лежал серый заяц с вытертым носом и чуть кривой левой лапой.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один.
***
Этого зайца мне подарила мама на восьмой день рождения. Последний подарок до того, как она заболела. Точнее – до того, как я узнал, что она больна. Взрослые скрывали это ещё полгода, пока химиотерапия не стала слишком очевидной.
Я помню тот день рождения до мельчайших деталей. Апрель, солнце, распустившиеся тополя за окном. Мама вошла в комнату с коробкой, перевязанной красной лентой. Она улыбалась, но в глазах было что-то ещё – теперь я понимаю, что это был страх. Тогда не понял.
– Это тебе, Кирюша. Береги его.
Я разорвал упаковку. Внутри сидел серый заяц – не новый, не яркий, не из тех, что рекламируют по телевизору. Обычный плюшевый зверь с немного смешной мордой и кривой лапой.
– Спасибо, мам!
Я прижал его к себе. Он пах чем-то новым и одновременно уютным. Мама смотрела на меня, и по её щеке скатилась слеза.
– Мам, ты чего?
– Ничего, сынок. Просто рада, что тебе понравилось.
Заяц стал моим любимым. Я таскал его везде, спал с ним, разговаривал с ним, когда никто не слышал. Рассказывал про школу, про друзей, про несправедливую учительницу математики, которая поставила мне тройку за контрольную. Заяц слушал. Не перебивал. Не смеялся.
А потом он пропал.
Я помню тот день. Октябрь, холодный дождь за окном. Вернулся из школы – зайца нет на кровати. Нет под кроватью. Нет в шкафу. Я перерыл всю комнату, потом всю квартиру.
– Дина, ты не видела моего зайца?
Сестре было шестнадцать. Она сидела за столом, делала уроки, и даже не подняла головы. Спина прямая, плечи чуть приподняты – как будто ждала удара.
– Нет.
– Точно?
– Точно.
Я не поверил. В шестнадцать лет человек не станет брать чужие игрушки без причины. Но Дина в последние месяцы стала странной – молчаливой, отстранённой. Она часто о чём-то шепталась с мамой, а когда я входил, разговор обрывался. Мелкие быстрые шаги по коридору, закрывающаяся дверь. Тишина.
Я продолжал искать.
***
Прошёл год. Мне девять, я учусь в третьем классе, у меня появились другие интересы. Компьютерные игры, футбол с ребятами во дворе, первые фильмы «не для детей», которые мы смотрели тайком у Пашки Соловьёва, пока его родители были на работе.
Но заяц не давал покоя. Не сама игрушка – я уже вырос из плюшевых зверей. Меня мучила несправедливость. Кто-то забрал моё. И этот кто-то был в моём собственном доме.
К тому времени я уже знал, что мама болеет. Знал слово «онкология» – услышал, как бабушка шептала его по телефону, думая, что я не слышу. Знал, почему мама иногда ходит в косынке. Знал, почему она так быстро устаёт.
Но не понимал, какое это имеет отношение к пропавшему зайцу.
Однажды я случайно увидел, как Дина прячет что-то на антресолях. Она тогда была дома одна со мной, мама лежала в больнице – первая госпитализация, которую я запомнил. До этого были другие, но мне говорили, что мама «в командировке» или «у бабушки».
Я притворился, что смотрю телевизор, а сам следил.
Дина достала стремянку, открыла дверцу антресолей, что-то положила туда и закрыла. Её движения были быстрыми, нервными. Она оглянулась – проверяла, не вижу ли я. Я успел отвернуться к экрану.
Дождался, когда она уйдёт в магазин. Залез. В дальнем углу, за коробками со старыми ёлочными игрушками, лежал он. Мой заяц.
Мой заяц. Я схватил его, прижал к себе. Сердце колотилось так, что казалось – сейчас выпрыгнет. Победа.
Я отнёс зайца к себе в комнату, положил на кровать. Сел рядом. Погладил его по голове.
– Где же ты был? – спросил я вслух.
Заяц, разумеется, не ответил.
Вечером Дина вернулась из магазина. Я слышал, как она ходит по квартире, как гремит посудой на кухне. Потом её шаги – в мою сторону. Дверь открылась.
Она увидела зайца на моей кровати. Замерла.
– Откуда?
– Нашёл, – я улыбался. – На антресолях.
Дина ничего не сказала. Просто посмотрела на меня – долго, странно. И вышла.
Утром зайца снова не было.
– Дина!
– Что?
– Верни зайца!
– Какого зайца?
– Я нашёл его! На антресолях! А теперь его опять нет!
Сестра посмотрела на меня. В её взгляде было что-то такое, чего я тогда не мог понять. Не насмешка. Не раздражение. Что-то грустное. Как будто она знала что-то, чего не знал я.
– Тебе показалось.
– Не показалось! Я держал его в руках!
– Кирилл, – она произнесла моё имя так, как говорят с маленькими детьми, которым объясняют что-то сложное, – некоторые вещи нужно просто оставить в покое.
Я не хотел оставлять.
***
Это превратилось в игру. Странную, молчаливую войну между братом и сестрой.
Я искал. Методично, упорно. Проверял все возможные места в квартире – шкафы, антресоли, балкон, кладовку. Заглядывал под диваны, за книжные полки, в коробки со старыми вещами. Она перепрятывала – каждый раз, когда я был близок к разгадке.
Мне десять – заяц под её кроватью, в коробке от зимних сапог. Я нахожу, она перепрятывает.
Мне одиннадцать – заяц в кладовке, за банками с огурцами, которые бабушка привозила каждое лето из деревни. Я нахожу, она перепрятывает.
Мне двенадцать – заяц в её школьной сумке, которую она носит каждый день. Я нахожу случайно, когда ищу свою тетрадку по русскому. Она перепрятывает.
Каждый раз одно и то же. Я торжествующе вытаскивал зайца, а на следующий день его снова не было. И Дина смотрела на меня с тем же выражением – грустным и непонятным.
Однажды я попытался поговорить с мамой.
– Мам, почему Дина прячет моего зайца?
Мама сидела на кухне, пила чай. Она выглядела уставшей – бледная, с тёмными кругами под глазами. Косынка на голове – новые волосы ещё не отросли после химии.
– Какого зайца, сынок?
– Плюшевого. Которого ты мне подарила.
Мама замерла. Чашка остановилась на полпути ко рту.
– А... да. Помню.
– Дина его прячет. Я нахожу, а она опять прячет. Уже три года.
Мама поставила чашку на стол. Посмотрела на меня – долго, внимательно.
– Кирюша, – сказала она тихо, – иногда люди делают странные вещи. Но не потому, что хотят обидеть. А потому, что... заботятся.
– Заботятся? – я не понял. – Она забирает мою игрушку! Какая это забота?
– Ты поймёшь. Когда-нибудь.
Это «когда-нибудь» бесило меня больше всего. Взрослые постоянно говорили «когда-нибудь поймёшь», «вырастешь – узнаешь», «потом объясню». Как будто у них был секретный клуб, куда детей не пускали.
Мама больше ничего не сказала. Допила чай и ушла в спальню – отдохнуть.
***
Мне тринадцать. Мама снова в больнице, химия, капельницы. Третий курс за пять лет. Дина ездит к ней каждый день после института – она поступила на бухгалтерию, училась и работала одновременно. Я оставался дома один, делал уроки, готовил себе ужин. Макароны с сосисками. Иногда гречку с котлетами, которые Дина жарила заранее и оставляла в холодильнике.
Квартира казалась пустой без мамы. Слишком тихой. Я включал телевизор, чтобы не слышать эту тишину, но она всё равно пробивалась – в промежутках между рекламой, в паузах между репликами в сериалах.
В один из таких вечеров я нашёл зайца в старом чемодане на балконе. Чемодан был тяжёлый, пыльный, со сломанным замком. Я полез туда искать свой старый велосипедный фонарик – хотел покататься вечером с ребятами.
Заяц лежал внутри. Почему-то мне показалось, что он смотрит на меня укоризненно. Глаза-пуговицы блестели в свете уличного фонаря.
Я взял его в руки. Погладил. Почувствовал что-то жёсткое внутри – в животе, как будто там была не только набивка.
Странно. Раньше я не замечал.
Но мне было тринадцать. Я думал о девочке из параллельного класса, о новой компьютерной игре, о том, когда мама вернётся домой. Не о том, почему у плюшевой игрушки жёсткий живот.
Я не стал его доставать. Впервые за пять лет.
Просто закрыл чемодан и ушёл.
***
Мне четырнадцать, пятнадцать. Я перестал искать. Но не забыл. Это стало чем-то вроде занозы – не болит, пока не трогаешь, но ты всегда знаешь, что она там.
Иногда, случайно натыкаясь на какое-то укромное место в квартире, я думал: может, он здесь? Но не проверял. Не хотел.
Детство закончилось. Я стал подростком – угрюмым, нелюдимым, с постоянными наушниками в ушах. Слушал тяжёлую музыку, ругался с учителями, приходил домой и закрывался в комнате.
Дина к тому времени работала в бухгалтерии небольшой фирмы, снимала комнату неподалёку. Но каждый день приезжала к маме – приготовить, убраться, просто посидеть рядом. Мама вышла в ремиссию, вернулась к работе, жизнь наладилась. Мы даже съездили на море – впервые за много лет. Мама лежала на шезлонге, подставив лицо солнцу, и улыбалась. Волосы у неё отросли, густые, с лёгкой сединой.
– Хорошо-то как, – сказала она. – Правда, ребята?
Мы с Диной переглянулись. Первый раз за долгое время я посмотрел на сестру без раздражения. Она была усталой – тёмные круги под глазами, напряжённые плечи. Но тоже улыбалась.
– Правда, мам.
Я злился на Дину всё меньше. Детские обиды тускнеют. Заяц стал воспоминанием, не более.
Но в шестнадцать лет всё изменилось.
***
Это случилось в ноябре. Мама лежала в больнице – снова, после трёх лет ремиссии. Рецидив, новая опухоль, новый курс химии. Врачи говорили осторожно, подбирая слова. Я уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, что они имеют в виду.
Дина почти жила в больнице, приходила домой только переночевать. Она похудела, осунулась. Мелкие быстрые шаги стали ещё быстрее, как у человека, который постоянно куда-то опаздывает.
Я искал свой старый фотоаппарат – цифровую мыльницу, купленную лет пять назад. Хотел сфотографировать друзей на день рождения Пашки. Помнил, что Дина когда-то брала его «на время» – снимать выпускной в институте.
Полез в её шкаф. Дина давно не жила в этой комнате, но вещи свои не забрала – говорила, что некуда. Полки были забиты старыми тетрадями, книгами, какими-то коробками.
Фотоаппарата там не было.
Зато был заяц.
Он лежал на верхней полке, завёрнутый в старую футболку. Тот самый. Восемь лет прошло, а он почти не изменился. Только пыли стало больше.
Я взял его в руки. Погладил. И снова почувствовал то жёсткое – в животе, под набивкой. В тринадцать лет я не обратил внимания. Сейчас – обратил.
Что там?
Я ощупал зайца со всех сторон. Нашёл на спине маленький шов, аккуратно зашитый нитками в цвет ткани. Если не искать специально – не заметишь.
Сердце застучало быстрее. Зачем кто-то вскрывал игрушку? И что положил внутрь?
Я взял ножницы из Дининого письменного стола. Осторожно распорол шов – нитка за ниткой.
Внутри, в ватной набивке, лежал маленький диктофон.
Старый, кнопочный, из тех, что были в моде лет пятнадцать назад. Серебристый корпус, истёртые кнопки. На боку – полоска скотча с надписью маминым почерком: «Для Кирилла».
Руки тряслись, когда я нажимал на воспроизведение.
И услышал мамин голос.
***
– Кирюша...
Голос был таким, каким я его помнил – тёплым, мягким, с еле заметной хрипотцой. Но одновременно другим – я слышал в нём что-то, чего не замечал в детстве. Усталость. Страх. И любовь. Такую огромную, что она не помещалась в слова.
– Кирюша, если ты это слышишь – значит, я уже не смогла сказать тебе сама. Значит, меня уже нет. Или я есть, но не могу говорить. Так бывает. Болезнь – это такая штука, сынок... она забирает постепенно.
Я стоял в Дининой комнате, прижимая диктофон к уху, и не мог пошевелиться. За окном темнело, но я не включал свет. Так и стоял в полумраке, слушал.
– Я записываю это в апреле. Тебе сегодня исполнилось восемь лет. Ты только что получил зайца и побежал играть. Ты не знаешь, что я больна. Никто тебе не говорил. Мы решили – зачем пугать ребёнка?
Пауза. Шорох, как будто мама поправляла что-то на столе.
– Врачи дают мне год. Может, два. Химия помогает, но ненадолго. Так они говорят. Я не хочу им верить, но... На всякий случай. Вдруг они правы.
Её голос дрогнул.
– Я записываю это, потому что хочу, чтобы ты знал – я тебя люблю. Всегда любила. С той секунды, когда первый раз увидела. Ты был такой маленький, красный, кричащий. И я подумала – вот он. Мой. Навсегда.
Я закрыл глаза. Представил маму – молодую, с густыми тёмными волосами, с улыбкой. Такой я её помнил по старым фотографиям.
– Я попросила Дину спрятать зайца. Сказала – отдай ему, когда он вырастет. Когда будет готов. Она спросила – а когда это? А я не знала. Сказала – ты поймёшь. Дина – умная девочка. Она поймёт.
Снова пауза.
– Мне страшно, Кирюша. Я не знаю, сколько мне осталось. Может, год. Может, десять. Может, завтра станет хуже. Врачи говорят разное. Но я хочу, чтобы у тебя осталось что-то от меня. Не вещи. Не фотографии. Мой голос. Чтобы ты мог послушать, когда тебе плохо. Когда ты скучаешь. Когда ты забудешь, как я звучу.
Я не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то внутри, не выходили наружу.
– Я горжусь тобой. Ты вырастешь хорошим человеком. Я это знаю. Ты добрый, Кирюша. Упрямый, да, но добрый. И когда у тебя будут свои дети – расскажи им про бабушку. Скажи, что она очень их любила. Даже если никогда не видела.
Мамин голос стал тише, как будто она отодвинулась от микрофона.
– Дина присмотрит за тобой. Она сильная. Сильнее, чем кажется. Сильнее, чем она сама думает. Пожалуйста, не обижайся на неё за то, что она прятала зайца. Она делала это для тебя. Потому что любит. По-своему, молча, но любит.
Я услышал, как мама делает глубокий вдох.
– Ну вот. Кажется, всё. Я могла бы говорить часами, но плёнка кончается. Так что... прощай, сынок. Нет, не прощай. До свидания. Мы ещё увидимся. Я верю.
Пауза.
– Люблю тебя. Навсегда.
Щелчок. Тишина.
***
Я не знаю, сколько просидел так – с диктофоном в руках, с зайцем на коленях. Может, минуту. Может, час. За окном совсем стемнело, фонари зажглись, бросая оранжевые полосы на пол.
Потом услышал, как открывается входная дверь. Шаги в прихожей – мелкие, быстрые. Дина вернулась из больницы.
Я не шевельнулся. Не мог.
Она вошла в свою комнату и увидела меня. Увидела зайца. Увидела диктофон в моих руках. Распоротый шов на спине игрушки.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В комнате было темно, только свет из коридора падал на её лицо. Она выглядела измученной – бледная, с покрасневшими глазами.
– Ты нашёл, – сказала она. Не вопрос. Констатация.
– Почему ты не сказала?
Дина прислонилась к дверному косяку. Плечи её были приподняты – как всегда, как будто она ждала удара. Ждала, что я начну кричать.
– Мама попросила. Сказала – когда он вырастет. Когда будет готов.
– И ты решила, что я не готов? Восемь лет?
Она помолчала. Потом вошла в комнату, села на кровать рядом со мной. Я впервые заметил, какая она худая – кости выпирают под тонким свитером.
– Ты искал, Кирилл. Постоянно. С таким упрямством. Я думала – если он найдёт сам, значит, время пришло. Значит, он готов услышать. А ты находил и бросал. Значит, ещё нет.
Я вспомнил тот чемодан на балконе. Как увидел зайца и закрыл крышку. Ушёл. Мне было тринадцать, меня интересовали другие вещи. Девочки. Игры. Друзья.
– Откуда ты знала, что я не заберу его насовсем?
– Не знала. Поэтому перепрятывала. Каждый раз, когда ты находил, я ждала – посмотрит ли он внутрь. Проверит ли. Почувствует ли, что там что-то есть. Ты ни разу не проверил.
Она была права. Восемь лет я искал игрушку – и ни разу не задумался, почему она такая жёсткая внутри. Ребёнок. Тупой, обиженный ребёнок, который видел только своё.
– А если бы я нашёл раньше? В девять? В десять?
Дина пожала плечами.
– Не знаю. Может, отдала бы. Может, нет. Мама сказала – когда будет готов. Она не сказала – в каком возрасте.
– Почему сейчас? – спросил я. – Почему ты не отдала мне его раньше? Три года ремиссии. Мама была дома. Здорова. Почти здорова.
Дина посмотрела куда-то мимо меня, в тёмное окно.
– Потому что мама ещё жива. Пока жива – тебе не нужен её голос на диктофоне. У тебя есть она настоящая. Живая. Можешь позвонить, приехать, обнять.
Она повернулась ко мне. В её глазах блестело что-то – слёзы или просто отражение уличного фонаря.
– Мама сама сказала мне – отдай, когда меня не станет. Не раньше.
Я сел на край кровати. Ноги не держали.
– Ты восемь лет носила это в себе. Знала, что внутри. Знала, зачем.
Дина не ответила. Встала, подошла к шкафу, начала перебирать какие-то вещи. Быстрые, нервные движения. Как всегда.
– Она моя мама тоже. Не только твоя.
Я хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Просто сидел, сжимая зайца в руках. Внутри – мамин голос. Записанный восемь лет назад. «На всякий случай».
***
Мама прожила ещё восемь лет.
Ремиссия, рецидив, ремиссия, рецидив. Больницы, капельницы, бесконечные анализы. Но она держалась. Цеплялась за жизнь с таким упрямством, что врачи только разводили руками. Дотянула до моего выпускного, до моего поступления в институт, до моей первой работы. До того, как я снял свою первую квартиру, до того, как начал зарабатывать достаточно, чтобы помогать ей.
Она видела, как я вырос. Как стал взрослым. Как научился готовить что-то сложнее макарон с сосисками.
Умерла три месяца назад. Тихо, во сне. Дина была рядом – как всегда. Она позвонила мне в четыре утра.
– Кирилл.
Я понял по её голосу. Ещё до того, как она сказала.
Приехал через два часа. Мама лежала на кровати, спокойная, с закрытыми глазами. Как будто просто спала.
Всё это время заяц лежал у Дины. Я знал, где он. Но не трогал. Не был готов.
***
И вот сейчас я стою в маминой квартире, держу коробку с надписью «Кириллу, когда будет готов», и внутри – тот самый заяц.
Он пролежал у Дины ещё восемь лет после того, как я его нашёл. Шестнадцать лет в общей сложности. Дина зашила его обратно – аккуратно, почти незаметно. И ждала. Ждала момента, когда можно будет отдать.
Теперь – можно.
Я достаю его. Серый, вытертый нос, кривая лапа. Шов на спине – новый, свежий. Диктофон внутри.
Я не включаю. Пока не включаю. Знаю, что там мамин голос. Тёплый. С хрипотцой. С той огромной любовью, которая не помещалась в слова.
Достаю телефон, нахожу Динин номер. Мы редко созваниваемся. Переписываемся иногда – сухо, по делу. Отношения – не плохие, но и не близкие. Взрослые брат и сестра, у каждого своя жизнь. Она бухгалтер в небольшой фирме, я программист на удалёнке. Видимся на праздниках, иногда – на днях рождения. Вежливые, дистантные.
Она берёт трубку на третий гудок.
– Кирилл?
– Привет.
Пауза. Слышу её дыхание – ровное, чуть настороженное.
– Что-то случилось?
Я смотрю на зайца. На коробку. На мамин почерк – круглые буквы, наклон вправо, «К» с длинным хвостиком.
– Нет. Я просто хотел сказать... спасибо.
Тишина в трубке. Потом – еле слышный выдох.
– За что?
– За зайца. За всё. За шестнадцать лет.
Дина молчит. Я слышу, как она дышит – ровно, чуть прерывисто. Как будто сдерживает что-то.
– Ты не злишься? – спрашивает она наконец. Голос тихий, неуверенный. – Я же... прятала. Столько лет. Ты искал, а я...
– Нет, – говорю я. – Не злюсь.
– Правда?
Я думаю о восьмилетнем себе, который рылся в шкафах в поисках плюшевой игрушки. О тринадцатилетнем, который нашёл зайца в чемодане и закрыл крышку. О шестнадцатилетнем, который услышал мамин голос на старом диктофоне и не знал, что делать с этим знанием. О двадцатичетырёхлетнем, который наконец понял.
– Правда.
– Мама бы радовалась, – тихо произносит Дина. – Она говорила – когда-нибудь он поймёт. Я не верила. Думала – будет злиться всю жизнь. А она говорила – поймёт. Он добрый, только упрямый.
Я улыбаюсь. Впервые за три месяца.
– Она была права.
Снова пауза. Но другая – не тяжёлая. Тёплая. Как старое одеяло, которое достаёшь из шкафа зимним вечером.
– Я приеду завтра, – говорит Дина. – Поможешь разбирать дальше?
– Да.
– Хорошо.
Она не кладёт трубку сразу. Мы молчим несколько секунд – просто дышим. Потом она говорит:
– Кирилл.
– Да?
– Я тоже... рада. Что ты нашёл. Что ты понял.
– Я знаю.
Она кладёт трубку.
Я сажусь на мамин диван, прижимаю зайца к груди – как в детстве. Он пахнет пылью и чем-то ещё, чего я не могу определить. Наверное, временем. Шестнадцатью годами. Любовью, которую нельзя потрогать, но можно почувствовать.
Нащупываю диктофон внутри. Тёплый от моих рук.
Нажимаю на воспроизведение.
– Кирюша...
Мамин голос заполняет комнату. Тёплый. С хрипотцой. Такой, каким я его запомнил навсегда.
Я закрываю глаза и слушаю.
Восемь лет моя сестра прятала от меня плюшевого зайца.
Она делала это, потому что любила.