Каждое утро начиналось одинаково.
Я садилась на табуретку в прихожей, мама вставала позади меня с расчёской в руках. Зеркало напротив – овальное, в потемневшей деревянной раме – отражало нас обеих. Меня с мокрыми после душа волосами, с тонкими запястьями, лежащими на коленях. И маму – с прямой спиной, с поджатыми губами, с пальцами, которые уже тянулись к моим прядям.
– Не вертись.
Я не вертелась. Сидела ровно, как сидела сотни раз до этого. Мама разделяла волосы на три пряди, туго переплетала их от виска к затылку и закрепляла резинкой. Одна коса. Простая. Без затей.
Двенадцать лет подряд.
Мне было пять, когда это началось. Тогда я ещё радовалась – мама каждое утро делала мне причёску, как принцессе. Я сидела тихо-тихо, боясь пошевелиться, и смотрела в зеркало на мамины руки. Они двигались быстро, уверенно. Три пряди переплетались, волосы ложились ровно, и в конце мама слегка дёргала косу – проверяла, крепко ли.
В семь лет я заметила, что у девочек в классе косы другие.
Света Морозова приходила с колоском – тугим, блестящим, с лентой на конце. Ксюша из параллельного носила две косички, завязанные бантами. А Маринка – Маринка каждый день появлялась с новой причёской. То французская коса набок, то рыбий хвост, то что-то сложное, с завитками у висков.
– Мне мама делает, – хвасталась Маринка на переменах. – Она в интернете смотрит уроки.
Я трогала свою косу. Простую. Обычную. Одну и ту же.
В десять лет я впервые попросила:
– Мам, а можно не обычную?
Она даже не посмотрела на меня. Руки продолжали движение – прядь, прядь, перехлёст.
– Так аккуратнее.
И закрепила резинку.
Я не спорила. Мама не любила, когда спорят. Она вообще не любила лишних слов – говорила коротко, по делу. «Поела?» – «Да». «Уроки?» – «Сделала». «Спать». Точка.
Отец ушёл, когда мне было шесть. Я почти не помнила его – только запах табака и громкий голос из кухни. Потом был развод, потом переезд в эту квартиру, потом – тишина. Мы с мамой остались вдвоём, и она работала так много, что я видела её только по утрам. И вечером, если повезёт.
В двенадцать я спросила снова.
– Мам, давай попробуем колосок?
– Так аккуратнее.
В тринадцать.
– А если две косички?
– Так аккуратнее.
В четырнадцать я принесла картинку из журнала – вырезала аккуратно, по контуру. Девочка с косой-корзинкой, волосы уложены вокруг головы, как венок. Красивая. Не такая, как я.
– Смотри, – я протянула картинку маме. – Красиво же.
Мама взяла её. Посмотрела долго – несколько секунд, целую вечность. Положила на стол.
– Так аккуратнее.
Я забрала картинку и ушла в свою комнату. Не плакала – я вообще редко плакала. Просто лежала на кровати и смотрела в потолок, пока за окном не стемнело.
Потом я перестала спрашивать.
***
В семнадцать лет я уже не сидела на табуретке – выросла. Стояла, согнувшись, чтобы маме было удобнее. Она всё так же разделяла волосы на три пряди. Всё так же туго затягивала. Всё так же молчала.
Наша квартира была маленькой – двушка на окраине, съёмная. Кухня метров шесть, моя комната – десять, мамина – чуть больше. Прихожая узкая, вытянутая. Зеркало в потемневшей раме висело здесь, когда мы въехали, и мама не стала его снимать. «Сойдёт», – сказала она тогда. Это слово я слышала часто. Сойдёт диван из секонд-хенда. Сойдёт пальто с рынка. Сойдёт простая коса.
Иногда мне казалось, что эти утренние минуты – единственное время, когда мы вообще были вместе. Мама работала бухгалтером в строительной фирме, уходила в семь, возвращалась после восьми. Я приходила из школы, делала уроки, грела ужин – мама готовила на неделю вперёд по воскресеньям. Ела одна, смотрела сериалы, ложилась спать. Мы пересекались в коридоре, на кухне, в ванной. Обменивались короткими фразами.
– Поела?
– Да.
– Уроки?
– Сделала.
– Спокойной ночи.
– Спокойной.
И утром – коса.
Это был наш единственный ритуал. Единственное, что связывало нас каждый день. Я не понимала, зачем он маме. Я давно могла заплетаться сама – пробовала несколько раз, когда мама уезжала в командировки. Получалось нормально. Но каждое утро она вставала на пятнадцать минут раньше, брала расчёску и звала меня в прихожую.
– Не вертись.
Я не вертелась.
***
В апреле, за два месяца до выпускного, я снова попробовала.
День был обычный – вторник, кажется. Или среда. Мама стояла позади меня, волосы уже были разделены на три части. Я смотрела на наше отражение в зеркале и думала о том, что скоро всё изменится. Выпускной. Экзамены. Университет, может быть. Другой город, другая жизнь.
Другие косы.
– Мам.
– Что?
– На выпускной хочу другую причёску.
Её руки замерли на секунду. Прядь выскользнула из пальцев, но мама тут же подхватила. Продолжила.
– Какую?
– Не знаю ещё. Может, к парикмахеру сходим?
– Там дорого.
– Я могу подработать. Вон в «Пятёрочке» расклейщиков берут, Танька с класса уже месяц работает.
– Тебе учиться надо. Экзамены через два месяца.
– Я подготовлюсь. Успею. Мам, это выпускной, один раз в жизни.
Молчание. Пальцы методично переплетали пряди – прядь, прядь, перехлёст.
– Посмотрим.
Это было не «да». Но и не «так аккуратнее».
Я решила рискнуть.
– Мам, а почему ты никогда не соглашаешься?
Руки не остановились.
– На что?
– На другую причёску. Двенадцать лет одна и та же коса. Я тысячу раз просила – и колосок, и корзинку, и просто хвост иногда. Ты всегда говоришь «так аккуратнее». Почему?
Резинка щёлкнула. Мама отступила на шаг.
– Так аккуратнее, – сказала она и вышла из прихожей.
Я осталась стоять у зеркала. Коса лежала на плече – ровная, гладкая, скучная. Такая же, как вчера. Как год назад. Как всегда.
В зеркале отражалось моё лицо – бледное, усталое. Тёмные волосы, которые я унаследовала от мамы. Глаза, которые тоже её. И коса.
Чужая.
Не моя.
***
Школа в тот день тянулась бесконечно.
На русском я смотрела в окно и думала о маме. О том, как она уходит каждое утро – в семь ровно, ни минутой позже. О том, как возвращается – всегда уставшая, с опущенными плечами. О том, как садится на кухне с чашкой чая и смотрит в одну точку минут пятнадцать, прежде чем встать и начать готовить ужин.
Мы жили вместе семнадцать лет. Я не знала её.
– Эй, Лиз, ты где витаешь?
Танька толкнула меня локтем. Урок уже закончился, все собирали вещи.
– Думаю.
– О чём?
– О маме.
Танька подняла брови. Она была моей единственной подругой – не считая Светки, с которой мы иногда списывались в телеграме. Танька знала, что у меня нет отца, что мама работает допоздна, что я часто бываю одна. Но подробностей я никогда не рассказывала.
– Поругались?
– Нет. Просто думаю.
Мы вышли из класса, спустились по лестнице. У входа курили старшеклассники – точнее, один старшеклассник, Димка из одиннадцатого «Б». Танька покосилась на него, но я потянула её за рукав.
– Пошли.
Мы шли по улице, мимо детской площадки, мимо ларька с шаурмой, мимо остановки, где всегда толпился народ.
– Слушай, – сказала я. – Ты с мамой нормально общаешься?
Танька пожала плечами.
– Ну да. Она достаёт иногда – убери комнату, сделай уроки. Но в целом норм.
– А она тебе причёски делает?
– Косы, что ли? – Танька рассмеялась. – Нет, я с третьего класса сама. Мама говорит, у меня руки из нужного места.
Я молчала. Танька посмотрела на меня внимательнее.
– А что, твоя до сих пор?
– Каждое утро.
– Серьёзно?
– Двенадцать лет. Одна и та же коса.
Танька присвистнула.
– Ну ты даёшь. Я бы давно послала.
Я не ответила. «Послать» маму я не могла. Не потому что боялась – просто не могла. Эти пятнадцать минут по утрам были единственным временем, когда она была рядом. Когда её руки касались моих волос. Когда мы были вместе – пусть молча, пусть без слов.
Если я откажусь – что останется?
***
В воскресенье я поехала к бабушке.
Бабушка Зина жила в соседнем районе, в однушке на третьем этаже без лифта. После смерти деда три года назад она осталась одна. Квартира была маленькой, но уютной – везде салфеточки, вышитые крестиком, на подоконнике герань, на стенах старые фотографии в рамках.
Я приезжала к ней раз в неделю, иногда два. Привозила продукты, пила чай с вареньем – бабушка закатывала его сама, по старинным рецептам. Слушала истории про маму в детстве, про деда, про войну и про советское время.
Бабушке было шестьдесят восемь. Она двигалась медленно, но уверенно – каждый шаг выверен, каждый жест точен. Голос тихий, с лёгкой хрипотцой. Кожа на висках тонкая, почти прозрачная.
– Чай будешь?
– Буду.
Мы сидели на кухне, пока чайник закипал. Бабушка достала варенье – вишнёвое, моё любимое.
– Как мама?
– Нормально, – я пожала плечами. – Работает.
– Много работает, – бабушка покачала головой. – Всегда много работала. С детства такая – всё сама, сама. Помощи не просит.
– Это плохо?
– Не плохо. Тяжело просто.
Чайник засвистел. Бабушка встала, разлила кипяток по чашкам. Я смотрела на её руки – тонкие, в сеточке вен, но всё ещё ловкие.
– Бабушка, а у тебя альбомы старые сохранились?
Она удивлённо подняла глаза.
– Какие альбомы?
– Ну, с фотографиями. Мамиными. Детскими.
Бабушка улыбнулась.
– Есть один. В шкафу лежит. Давно не доставала. Хочешь посмотреть?
Я кивнула. Сама не знала, зачем мне это нужно. Просто хотелось увидеть маму другой. Маленькой. Не такой, как сейчас.
Бабушка принесла альбом – толстый, в бордовой обложке, с потёртыми уголками. Мы перебрались на диван, сели рядом. Бабушка открыла первую страницу.
Чёрно-белые фотографии, жёлтые от времени. Какие-то незнакомые люди – женщина в платке, мужчина в военной форме.
– Это мои родители, – сказала бабушка. – Твои прапрадед и прапрабабушка.
Я смотрела на лица. Строгие, серьёзные. Как с другой планеты.
Следующие страницы – бабушка молодая, дед молодой, их свадьба. Потом – квартира, какие-то гости, застолье.
А потом – цветное фото. Маленькое, с загнутыми уголками.
Девочка лет девяти стояла у школьной доски. Белый фартук поверх коричневого платья – школьная форма, которую отменили ещё до моего рождения. Серьёзные глаза, чуть опущенные уголки губ.
И коса.
Простая. От виска к затылку. Закреплена резинкой. Без ленты, без банта, без ничего.
Точно такая же.
– Это мама?
Бабушка посмотрела на фото и улыбнулась – грустно, одним уголком рта.
– Да. Третий класс. Девяносто третий год.
Я взяла альбом в руки, поднесла ближе. Мама на фото была совсем девочкой – худенькой, угловатой. Но взгляд я узнала сразу. Тот же взгляд, что смотрел на меня из зеркала каждое утро. Настороженный. Закрытый. Ждущий чего-то.
И коса. Та самая коса.
– Бабушка, – я повернулась к ней. – Почему у мамы такая причёска?
– Какая?
– Простая. Обычная. Я видела фото из того времени – девочкам делали красивые косы. С бантами. Корзинки всякие. Колоски.
Бабушка молчала. Я видела, как она сглотнула – кадык дёрнулся на тонкой шее.
– Ты не обязана отвечать, – быстро сказала я. – Если не хочешь.
– Нет, – бабушка покачала головой. – Ты имеешь право знать.
Она взяла альбом у меня из рук. Посмотрела на фото дочери – долго, как будто не видела его много лет.
– Я не умела.
– Что?
– Плести. Я не умела плести косы. – Она провела пальцем по фотографии, по маминому лицу. – Меня саму никто не учил. Выросла в деревне, после войны. Там не до красоты было.
Я слушала молча.
– А потом я вышла за твоего деда. Он хороший был человек, только… строгий. Считал, что ленты и банты – это баловство. Девочке главное – учёба. Дисциплина. Порядок. – Бабушка вздохнула. – Я не спорила. Он старше был, умнее. Я думала – ему виднее.
– И мама?
– Вера хотела. Очень хотела красивые причёски. Приносила мне картинки из журналов – покажи, мол, как делать. А я… – бабушка замолчала. – Я говорила: так аккуратнее.
Три слова. Те самые три слова, которые я слышала двенадцать лет.
– Она просила?
– Каждый год. До восьмого класса примерно. Потом перестала.
Я смотрела на фото. На девочку с простой косой и серьёзными глазами. На мою маму – которая когда-то была такой же, как я. Которая так же сидела перед зеркалом. Так же просила. Так же слышала «нет».
Которая тоже хотела быть красивой.
– Я не со зла, – тихо сказала бабушка. – Я правда не умела. А учиться было некогда. Работа на фабрике, дом, Вера. Твой дед болел много в последние годы. Я разрывалась.
Я взяла её за руку. Пальцы были холодные, кожа сухая.
– Я понимаю, бабушка.
– Вера обижалась. Долго. Мы почти не разговаривали, когда она выросла. Она уехала в восемнадцать лет – и всё, только звонила раз в месяц. Открытки на праздники. – Бабушка сжала мою руку. – Мы только недавно начали нормально общаться. После того, как дед умер.
Я молчала. В голове крутилась одна мысль – снова и снова, как заезженная пластинка.
Мама делала мне ту косу, которую делали ей.
Она не знала другой. Не потому что не хотела – потому что её никто не научил. Единственное, что она получила от своей матери каждое утро – три пряди, резинка, «так аккуратнее».
И она передавала это мне.
Как любовь.
Единственную любовь, которую знала.
***
Я ехала домой на маршрутке и смотрела в окно.
За стеклом мелькали дома, деревья, люди. Апрельское солнце било в глаза, но я не отворачивалась. Думала о маме. О бабушке. О косах.
Двенадцать лет мама вставала раньше, чтобы заплести мне волосы. Двенадцать лет она делала то единственное, что умела. То единственное, что когда-то делали для неё.
Я злилась на неё. Много лет злилась. За молчание. За холодность. За эту чёртову косу, которая была как цепь – держала крепко, не давала вырваться.
А она просто любила меня так, как её никто не научил любить.
Маршрутка остановилась. Я вышла, дошла до подъезда. Поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь.
В квартире было тихо. Мама ещё на работе – воскресенье, но у неё сегодня отчёт. Вернётся поздно.
Я прошла в свою комнату, села на кровать. Достала телефон.
В ютубе было много видео – как плести колосок, как плести французскую косу, как плести рыбий хвост. И корзинку. Ту самую корзинку, которую я когда-то вырезала из журнала.
Я нашла урок на двадцать минут. Включила.
Девушка на экране улыбалась и медленно показывала движения. Прядь отсюда, прядь оттуда. Перехлёст. Добавляем волосы с бока. Перехлёст. Ведём косу вокруг головы.
Я встала перед зеркалом на шкафу – маленьким, круглым, совсем не таким, как в прихожей. Взяла расчёску.
И начала учиться.
***
Пальцы не слушались.
Пряди выскальзывали, путались, завязывались в узлы. Я смотрела на экран – девушка легко, играючи укладывала волосы вокруг головы. У меня получался хаос.
Первая попытка закончилась спутанным комком на затылке. Я с трудом расплела его – несколько волос пришлось вырвать. Начала заново.
Вторая попытка – лучше. Коса вышла кривой, торчала в сторону, но хотя бы не развалилась. Я расплела и её.
Третья. Четвёртая. Пятая.
На шестой у меня получилось что-то похожее.
Не идеально. Кое-где пряди лежали неровно, кое-где затянуты слишком туго, одна прядка выбилась над ухом. Но это была корзинка. Волосы уложены вокруг головы, как венок. Как на той картинке из журнала.
Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.
Лицо то же. Глаза те же. Но что-то изменилось. Я выглядела… другой. Взрослее. Красивее. Свободнее.
За окном темнело. Я услышала, как открылась входная дверь – мама вернулась.
– Лиза?
– Да, мам, я здесь.
Шаги в коридоре. Звук открывающегося холодильника. Потом – тишина.
Я расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, слегка вьющиеся на концах.
Не сегодня. Завтра.
Я легла спать с бьющимся сердцем.
***
Утром я проснулась в шесть.
За окном ещё было серо – апрельский рассвет приходил медленно. Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Думала о том, что сейчас сделаю.
Мама встаёт в шесть тридцать. Заходит в ванную, потом на кухню – кофе, бутерброд. В шесть сорок пять зовёт меня в прихожую.
У меня было сорок пять минут.
Я встала, приняла душ. Высушила волосы феном – тихо, чтобы не разбудить маму раньше времени. Достала расчёску, открыла видео на телефоне.
И начала плести.
Руки уже помнили движения – вчера я тренировалась три часа. Прядь отсюда, прядь оттуда. Перехлёст. Добавляем волосы. Ведём косу вокруг головы.
На середине я сбилась. Коса пошла криво, одна сторона оказалась толще другой. Я выдохнула, расплела, начала заново.
Со второго раза получилось.
Я закрепила последние пряди невидимками – нашла их в маминой шкатулке. Посмотрела в зеркало.
Коса-корзинка. Волосы уложены вокруг головы. Несколько прядей выбились у виска – надо будет научиться закреплять лучше. Но в целом – получилось.
Я провела пальцами по волосам. Ощущение было странным – непривычным. Двенадцать лет я видела в зеркале одно и то же. Теперь – другое.
За дверью послышались шаги. Мама проснулась.
Я выпрямила спину. Открыла дверь комнаты.
***
Мама стояла у двери в ванную, в халате, с полотенцем в руках. Волосы растрёпаны после сна, лицо ещё сонное.
Она увидела меня – и замерла.
Несколько секунд мы стояли молча. Смотрели друг на друга. Я – на маму, с её прямой спиной и поджатыми губами. Она – на меня, на мою новую причёску.
На косу, которую я заплела сама.
На причёску, о которой просила двенадцать лет.
На то, чего она никогда мне не делала.
На то, чего ей самой никогда не делали.
– Лиза…
Голос мамы был странным. Хриплым, тихим. Не таким, как обычно.
Я подошла ближе. Остановилась в двух шагах.
– Мам. Я вчера была у бабушки.
Она не ответила. Стояла, прижав полотенце к груди. Губы сжаты – как всегда. Но что-то в лице изменилось. Что-то дрогнуло – у глаз, у уголков рта.
– Я видела твоё школьное фото. Третий класс. Девяносто третий год.
Мамины глаза блеснули. Она моргнула – быстро, как будто пытаясь прогнать что-то.
– Бабушка рассказала. Про косы. Про то, что ты просила. Про то, что она не умела.
Тишина. Где-то за окном прогудела машина. Холодильник на кухне загудел и замолк. Часы на стене тикали – мерно, равнодушно.
– Мам, – я сглотнула. – Мне нужно, чтобы ты знала. Я не злюсь на тебя. За эти двенадцать лет – не злюсь. Я понимаю.
Мама открыла рот – и закрыла. Отвернулась.
Я думала, она уйдёт. Закроется в ванной, включит воду. Потом мы поедим молча, как всегда, и разойдёмся – она на работу, я в школу. И никогда больше не будем об этом говорить.
Но она не ушла.
Она развернулась. Сделала шаг ко мне. Подняла руку – медленно, осторожно, как будто боялась спугнуть – и коснулась моей косы.
Её пальцы прошлись по волосам, по плетению, по невидимкам. По тому, что я делала вчера вечером и сегодня утром. По тому, чего она хотела когда-то для себя.
– Красиво, – сказала мама.
Голос дрогнул. Тихий, хриплый. Совсем не её обычный – короткий, деловой.
– Ты научишь меня?
Я почувствовала, как сжалось горло. Как защипало глаза.
– Конечно.
Мама опустила руку. Посмотрела на меня – прямо, открыто. В её глазах стояли слёзы. Она моргнула, и одна скатилась по щеке.
Она не стала её вытирать.
– Я хотела, – сказала мама тихо. – Всегда хотела делать тебе красивые косы. Но я не умела. Не знала как. А научиться… – она замолчала.
– Не у кого было, – закончила я за неё.
Мама кивнула.
– Бабушка… она старалась. По-своему. Я не виню её. Просто… – она сглотнула. – Просто я думала, что хотя бы ты не будешь чувствовать то, что чувствовала я.
– Что чувствовала?
Мама посмотрела в сторону. На стену, на зеркало, на потолок. Куда угодно, только не на меня.
– Что недостаточно хороша. Что не заслуживаю красоты.
Я шагнула к ней. Обняла – крепко, как никогда раньше. Она вздрогнула, напряглась на секунду. Потом расслабилась. Обняла меня в ответ.
– Ты заслуживаешь, – прошептала я ей в плечо. – Всегда заслуживала.
Полотенце упало на пол. Мама не стала его поднимать. Просто стояла и держала меня.
Я прижалась к ней. Почувствовала её тепло, её запах – кофе и крем для рук. Услышала, как бьётся её сердце – быстро, неровно.
– Так аккуратнее, – прошептала я.
Мама засмеялась. Или заплакала – я не могла разобрать. Наверное, и то, и другое.
– Я люблю тебя, – сказала она. – Прости, что редко говорила.
– Я тоже люблю тебя, мам.
Мы стояли в коридоре нашей маленькой квартиры, среди тишины раннего утра. Две женщины с одинаковыми тёмными волосами. Дочь и мать. И между нами – наконец-то – что-то настоящее.
Не коса.
Больше.
***
Вечером мы сидели на диване, и я учила маму плести корзинку.
Она смеялась – в первый раз за долгое время я слышала её смех. Пряди путались, невидимки падали на пол, но она не сдавалась. Пробовала снова и снова.
– У тебя получается, – говорила я.
– Криво же.
– У меня вчера было хуже. Завтра будет лучше.
Мама посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое – нежность, которую я раньше не замечала.
– Ты умная, – сказала она. – Взрослая уже. Когда это случилось?
– Не знаю, – я пожала плечами. – Наверное, пока ты работала.
Мама нахмурилась. Я тут же пожалела о своих словах – не хотела обидеть.
– Мам, я не в претензии. Правда. Ты работала, чтобы у нас было что есть. Чтобы я могла учиться.
– Я слишком много работала, – тихо сказала она. – Пропустила всё.
– Не всё. Ты была здесь каждое утро.
Мама посмотрела на расчёску в своих руках. На пряди волос на манекене – я купила его в магазине для парикмахеров, чтобы тренироваться.
– Каждое утро, – повторила она. – Это единственное, что я могла тебе дать.
Я села рядом. Взяла её за руку.
– Мам. Ты давала мне достаточно. Я просто… не понимала раньше.
Она молчала. Я видела, как она борется с чем-то внутри – с гордостью, со стыдом, с привычкой закрываться.
– Расскажи мне про бабушку, – попросила я. – Про ваши отношения. Про то, как было раньше.
И мама начала рассказывать.
Про детство в маленькой квартире, где дед командовал всем. Про школу, где другие девочки смеялись над её простыми косами. Про то, как она мечтала о красивых причёсках, как вырезала картинки из журналов, как прятала их под подушкой.
Про то, как однажды попробовала заплести себе колосок – и у неё ничего не вышло.
Про то, как решила, что она недостаточно хороша.
– Глупо, да? – сказала мама. – Из-за косы решить, что ты хуже других.
– Не глупо. Нормально.
Она покачала головой.
– Когда ты родилась, я поклялась, что буду заплетать тебя каждый день. Чтобы ты знала – я рядом. Чтобы чувствовала мои руки. Чтобы…
– Чтобы не была одна, – закончила я.
Мама кивнула.
– Но я делала то же, что делали мне. Думала – хотя бы это я умею. Хотя бы так не напорчу.
Я прижалась к её плечу.
– Ты не напортачила, мам. Я здесь. Я в порядке.
Мы сидели так долго – пока за окном не стемнело. Не разговаривали – просто были рядом. Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Спокойная.
Впервые за много лет.
***
На выпускной мама заплела мне корзинку.
Она тренировалась два месяца – каждый вечер, на манекене, потом на себе, потом на мне. Пальцы стали ловкими, движения – уверенными. Невидимки ложились ровно, пряди не выбивались.
– Готово, – сказала она и отступила на шаг.
Я посмотрела в зеркало. То самое овальное зеркало в прихожей, в потемневшей деревянной раме. Только теперь оно отражало другое.
Меня – с косой-корзинкой, с волосами, уложенными вокруг головы. И маму – с улыбкой, настоящей улыбкой, которую я так редко видела.
– Красиво, – сказала я.
– Так аккуратнее, – ответила мама.
Мы обе рассмеялись.
Я взяла сумочку, надела туфли. Открыла дверь.
– Мам.
– Да?
– Спасибо.
Она подошла, поправила прядь у моего виска. Легко, осторожно.
– Это тебе спасибо. За то, что показала.
– Что показала?
Мама посмотрела мне в глаза. Её взгляд был тёплым – как никогда раньше.
– Что можно по-другому.
Я обняла её. Быстро, крепко. Потом вышла за дверь.
На площадке обернулась.
Мама стояла в проёме – в домашнем платье, с косой вокруг головы. Корзинка. Та самая, которой она научилась ради меня.
Та самая, о которой мечтала в детстве.
– Люблю тебя, мам.
– Люблю тебя.
Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Май. Солнце. Деревья в цвету.
Впереди был выпускной. Экзамены. Университет. Новая жизнь.
Я шла по улице и думала о том, что некоторые вещи передаются от матери к дочери. Цвет глаз. Форма губ. Привычка поджимать плечи. Страхи.
И любовь.
Просто иногда нужно время, чтобы понять, как она выглядит.