Каждое утро Тимофей Ильич начинал с одного и того же. Выходил во двор в семь утра, брал метлу с облезлой рукояткой и подметал от угла к углу – медленно, основательно. Листья, окурки, обёртки от конфет. Весной – песок, оставшийся после зимы. Летом – тополиный пух. Осенью – снова листья. Зимой – снег. Пятнадцать лет подряд – один и тот же двор.
Потом он останавливался посередине, ровно между двумя скамейками, поднимал голову и смотрел на окна третьего этажа. Три окна, среднее чуть выше боковых – так строили в семидесятые, с размахом. И поднимал руку – широко, открытой ладонью.
– Доброе утро, – говорил негромко.
Никто не отвечал. Тимофей Ильич и не ждал ответа. Опускал руку, возвращался к метле. Заканчивал работу. Уходил.
Жильцы в доме менялись. Приезжали молодые семьи, уезжали, оставляя после себя брошенную мебель у мусорных баков. Квартиры сдавались, продавались, переоформлялись. Кто-то кивал дворнику, проходя мимо. Кто-то бросал мусор прямо на асфальт, не донеся до урны. Кто-то жаловался в управляющую компанию на то, что листья лежат у подъезда.
Про его привычку знали. Ну, здоровается человек с окнами – мало ли. Может, примета у него такая. Может, не в себе слегка. Старики бывают странные, особенно одинокие. Не трогали.
Спина у Тимофея Ильича не гнулась даже над метлой – прямая, как натянутая струна. Он никогда не сутулился, ни в молодости, ни теперь, когда ему перевалило за шестьдесят. К семидесяти, если точнее. Пальцы короткие, квадратные, с жёлтыми пятнами от табака у ногтей. Курил он мало, но каждый вечер – ровно одну, на скамейке у дальнего подъезда. Тоже ритуал. Как и всё остальное в его жизни.
В то утро всё было как обычно. Март, снег ещё лежал по углам, грязно-серый, подтаявший, но асфальт уже просох. Солнце вставало медленно, неохотно, подсвечивая крыши домов розовым. Тимофей Ильич дошёл до середины двора, привычно остановился между скамейками, поднял голову – и замер.
В окне третьего этажа стояла девочка.
Лет восьми, тонкая, будто из проволоки согнутая. Две косички – на одной синяя резинка, на другой зелёная. Пижама с медведями. Смотрела прямо на него, не мигая, как смотрят дети – в упор, без стеснения.
Тимофей Ильич моргнул. Рука дрогнула, но поднялась сама – привычка сильнее разума. Помахал.
Девочка не шевельнулась. Просто стояла и смотрела.
Он опустил руку. Постоял ещё секунду, другую. Что-то сдавило в груди – не больно, но тяжело. Как будто камень лёг на рёбра. Отвернулся к метле, начал мести быстрее, чем обычно. Хотел уйти. Хотел, чтобы это утро закончилось.
Когда он снова поднял глаза – окно было пустым.
***
Полина приехала сюда полгода назад, в сентябре. Бабушка купила квартиру – «по хорошей цене», как она любила повторять. Двушка с балконом, третий этаж, рядом школа, магазин в пяти минутах, поликлиника через дорогу. Всё удобно. Всё продумано.
Полина не спрашивала, почему цена хорошая. Ей было восемь лет, и она не знала, что квартиры с историей стоят дешевле. Что риелторы обязаны предупреждать, если в доме что-то случилось. Что бабушка подписала бумагу, где было написано: «Покупатель осведомлён о том, что в данной квартире проживала семья, погибшая в ДТП». Полина этого не знала. И хорошо.
Бабушка Зинаида Павловна выглядела старше своих семидесяти одного. Голос низкий, с хрипотцой, словно каждое слово продирается сквозь песок. Так бывает после операций на горле – а у бабушки их было две. Ходила медленно, шаркала, слегка заносила влево – колено барахлило. Полина привыкла подстраиваться: идти рядом, чуть справа, чтобы подхватить, если что. Она научилась этому ещё при маме, когда мама болела.
Мамы не стало два года назад. Папы – тогда же, но по-другому. Папа просто уехал. Сказал: не могу, не выдерживаю, прости. Сел в машину и уехал. Полина ждала его три месяца, потом перестала. Теперь иногда забывала, как он выглядит. Зато маму помнила хорошо – каждую чёрточку, каждый жест. И голос помнила. И смех.
Она не любила об этом думать, поэтому думала о другом: о школе, о книжках, о соседском коте Рыжике, который сидел на подоконнике в доме напротив и грелся на солнце. Теперь вот – о дворнике.
Странный он был. Не плохой-странный, а просто – необычный. Выходил в одно и то же время. Мёл одним и тем же маршрутом. Останавливался в одном и том же месте. И махал её окнам. Не ей – она проверила. Стояла сбоку, за занавеской – он не видел. Всё равно махал. Окнам.
– Бабуль, – сказала Полина за завтраком на четвёртый день наблюдений, – а почему дядька с метлой машет нашим окнам?
Зинаида Павловна отставила чашку. Пар от чая поднимался к потолку.
– Каким окнам?
– Нашим. Каждое утро выходит, метёт, потом останавливается и машет. Я четыре дня смотрела.
Бабушка нахмурилась. Морщины на лбу стали глубже.
– Машет тебе?
– Не-а. Я в стороне стою. Он на окна смотрит, не на меня. И рукой вот так. – Полина показала – широко, открытой ладонью. Ей понравилось этот жест – какой-то очень честный, открытый.
– Странный какой-то, – сказала бабушка.
– Он старый. Может, ему одиноко.
Зинаида Павловна посмотрела на внучку долгим взглядом. Полина знала этот взгляд – бабушка так смотрела, когда думала о чём-то грустном.
– Может, – согласилась бабушка. – Но ты к нему не подходи. Мало ли.
Полина кивнула. Но кивок ничего не значил. Она была восьмилетней девочкой, которая потеряла маму и папу, жила с бабушкой в чужой квартире и каждое утро просыпалась в пять, потому что не могла спать дольше. Ей было одиноко. И ей было интересно.
На следующее утро она подошла к окну раньше обычного.
***
Дворник появился ровно в семь пятнадцать. Как по расписанию.
Полина стояла у окна, но чуть сбоку, за занавеской. Смотрела сквозь тюль. Он мёл медленно, основательно, как будто торопиться некуда. Наверное, ему и правда некуда было торопиться.
Дошёл до середины двора. Остановился. Поднял голову.
Полина затаила дыхание.
Он поднял руку и помахал. Негромко сказал что-то – губы шевельнулись, но слов она не разобрала. Потом опустил руку и продолжил мести.
Она выдохнула.
Что он говорил? Кому? Окнам – это понятно, но почему именно этим окнам? Их окнам? В соседнем доме тоже третий этаж, и окна такие же. Почему он смотрит сюда?
Полина решила узнать. Через неделю – она умела ждать.
Целую неделю она наблюдала. Записывала в тетрадку – ту самую, в которую раньше рисовала маму. Время выхода: 7:15. Маршрут: от угла к углу, потом вокруг детской площадки, потом к мусорным бакам. Остановка: 7:38, середина двора, между двумя скамейками. Взгляд: вверх, третий этаж, три окна. Жест: рука вверх, ладонь открыта. Слова: губы шевелятся, не слышно.
В субботу бабушка уехала на рынок за продуктами. Сказала – вернётся через час. Полина осталась одна.
Она стояла у окна и ждала.
Дворник появился в 7:15. Начал мести. Дошёл до середины двора. Остановился.
Поднял голову.
Полина отодвинула занавеску. Встала прямо у окна, так, чтобы он её видел.
Он поднял руку.
Она – тоже.
***
Тимофей Ильич застыл. Рука так и осталась в воздухе, пальцы дрогнули, сжались, снова разжались. Горло перехватило – он попытался что-то сказать, но вышло только сипение, как из пробитого шланга.
Девочка в окне улыбнулась. Широко, по-детски – щёки округлились, глаза прищурились. Помахала ещё раз. Потом показала большой палец – мол, всё хорошо.
Тимофей Ильич стоял и смотрел. Не мог отвести взгляд. В голове было пусто и гулко, как в пустой комнате, из которой вынесли всю мебель.
Девочка помахала в третий раз – и исчезла. Отошла от окна, скрылась в глубине квартиры.
Метла выпала из руки. Грохнулась о асфальт. Тимофей Ильич не заметил. Он стоял, смотрел на окна третьего этажа, и по щекам текло. Он не плакал пятнадцать лет. Не позволял себе. А теперь – не мог остановить.
Столько времени он приходил сюда. Каждое утро махал окнам. Говорил: «Доброе утро».
И впервые за пятнадцать лет – кто-то помахал в ответ.
***
Пятнадцать лет назад – другой март. Снег ещё лежал по углам, но асфальт уже просох. Солнце вставало медленно, неохотно. Всё как сейчас. Всё как тогда.
Тимофей Ильич шёл к дому дочери. Не как дворник – тогда он ещё работал на заводе, мастером в цеху. Тридцать лет стажа, грамоты, благодарности. Уважаемый человек. Шёл в гости, на воскресный обед, как каждую неделю.
Нёс в руках банку – Лида просила яблочное варенье. Мамино, из последних запасов. Жена умерла год назад, рак, три месяца от диагноза до конца. Варенье осталось – банки стояли в кладовке, и Тимофей Ильич никак не мог заставить себя их выбросить. Лида попросила одну – и он обрадовался. Значит, кому-то это ещё нужно. Значит, что-то от жены осталось.
Он дошёл до середины двора. Поднял голову – привычка. Лида всегда стояла у окна, когда ждала его. Смотрела, улыбалась, махала рукой.
Она была там. Рыжие волосы собраны в хвост, на щеках румянец – всегда румяная была, вся в мать. Смеялась, махала рукой.
– Папа! Я тебя вижу!
Ей было тридцать четыре. Замужем пять лет, детей пока не было – «не торопимся», говорила она. Работала бухгалтером в маленькой фирме, муж Костя – инженером. Обычная семья. Обычная жизнь.
Тимофей Ильич помахал в ответ. Улыбнулся – широко, до ушей. Пошёл к подъезду.
Через час они сидели за столом – он, Лида, Костя. Ели борщ, который Лида сварила с утра. Она готовила как мать – Тимофей Ильич иногда закрывал глаза и представлял, что это жена хлопочет на кухне. Больно было, но хорошо. Горько-сладко.
Лида рассказывала про работу – начальник опять придирался, отчёт переделывала трижды. Костя – про рыбалку, которую планировал на май. Тимофей Ильич слушал, кивал, иногда вставлял слово. Обычный воскресный обед. Обычный день.
Через два дня они погибли.
Авария на трассе. Ехали к Костиным родителям в область, за сто километров. Мокрый асфальт, встречная полоса, грузовик с прицепом. Водитель грузовика заснул за рулём. Проснулся уже в больнице. Выжил. Лида и Костя – нет.
Тимофей Ильич узнал вечером. Позвонили из полиции, попросили приехать. Он не понял сначала – какая полиция, зачем. Потом понял.
Он не помнил, как доехал до морга. Не помнил, как опознавал – только белые стены, запах хлорки, и лицо дочери под простынёй. Спокойное. Незнакомое.
Помнил только одно: последний раз он видел Лиду живой – она стояла в окне и махала ему. Смеялась. Кричала: «Папа! Я тебя вижу!»
После похорон он не смог вернуться на завод. Взял больничный, потом отпуск, потом уволился. Не мог. Не хотел. Какая разница.
Через два месяца он пришёл в тот двор. Просто пришёл – ноги принесли сами. Стоял посередине, смотрел на окна третьего этажа. Они были тёмными – квартира пустовала. Лидины вещи он вывез, продавать не стал. Сложил в гараже, закрыл на замок. Не мог ни смотреть на них, ни выбросить.
Он стоял и смотрел на окна. И вдруг поднял руку.
– Доброе утро, Лидочка.
Никто не ответил. Но ему стало легче. Чуть-чуть, на один вдох – но легче.
Он пришёл на следующий день. И на следующий. И на следующий.
Через месяц он устроился дворником. В ту же управляющую компанию, на тот же участок. Зарплата копеечная, работа тяжёлая, но ему было всё равно. Он приходил сюда каждое утро. Мёл двор. Останавливался посередине. Поднимал голову и махал рукой.
Не окнам. Ей.
– Доброе утро, Лидочка. Я тебя вижу.
Каждый день. Без пропусков.
***
Зинаида Павловна вернулась с рынка через полтора часа – очередь в мясной отдел была длинной. Полина сидела в своей комнате, рисовала что-то. Вид у неё был задумчивый.
– Ты как? – спросила бабушка, разгружая сумки.
– Нормально.
– Завтракала?
– Угу.
Зинаида Павловна посмотрела на внучку внимательно. Что-то было не так. Полина всегда была тихой, но это была другая тишина – напряжённая, как перед грозой.
– Случилось что?
Полина подняла голову от рисунка.
– Бабуль, – сказала она серьёзно, – я ему помахала. Дворнику. В ответ.
Зинаида Павловна замерла с пакетом молока в руке.
– И что?
– Он заплакал.
Тишина.
– Заплакал? – переспросила бабушка.
– Да. Стоял внизу и плакал. Метлу уронил. Я не знала, что делать. Хотела спуститься, но ты сказала не подходить.
Зинаида Павловна поставила молоко на стол. Медленно села на табуретку. Полина смотрела на неё и ждала.
– Ты всё правильно сделала, – сказала бабушка наконец. – Что не спустилась. Но...
– Но что?
– Надо разобраться, – сказала Зинаида Павловна. – Почему он плакал. Почему машет нашим окнам. Может, он... – она замолчала.
– Что? – Полина подалась вперёд. – Что, бабуль?
Зинаида Павловна вспомнила слова риелтора. «В квартире жила семья, муж и жена. Погибли в аварии. Давно. Родственники квартиру продали, она несколько раз перепродавалась, сдавалась. История, конечно, грустная, но это было давно».
Давно. Очень давно.
– Полина, – сказала она медленно, – когда я покупала эту квартиру, мне сказали одну вещь. Тут раньше жили люди. Семья. Они погибли в аварии.
Полина моргнула.
– Погибли?
– Давно. Но... – Зинаида Павловна посмотрела на окно. Три окна, среднее чуть выше боковых. – Может, этот дворник... может, он как-то с ними связан. Потому и машет.
– Он их знал?
– Не знаю. Но можно узнать.
Полина кивнула. Серьёзно, по-взрослому.
– Я с ним поговорю, – сказала Зинаида Павловна. – Сегодня после обеда. Сама.
***
Зинаида Павловна нашла дворника на скамейке у дальнего подъезда. Он сидел, сгорбившись – впервые она видела его спину не прямой. Обычно он держался, как военный на параде. Теперь – сломался. В руках – погасшая сигарета, которую он забыл прикурить.
– Вы Тимофей? – спросила она, подходя ближе.
Он поднял голову. Глаза красные, веки припухшие. Посмотрел на неё без интереса.
– Тимофей Ильич, – сказал хрипло. – А вы?
– Зинаида. Зинаида Павловна. Мы полгода как переехали в квартиру двенадцать.
Он вздрогнул. Едва заметно, но она уловила. Посмотрел на неё внимательно, потом отвёл взгляд.
– Знаю, – сказал тихо.
Зинаида Павловна села рядом, не спрашивая разрешения. Скамейка скрипнула под её весом. Колено заныло – не любило сырую погоду.
– Внучка говорит, вы каждое утро окнам машете, – сказала она прямо. – Нашим окнам.
Молчание. Долгое, тяжёлое. Потом – выдох, словно из проколотого мяча.
– Не вашим, – сказал он наконец. – Тем, которые были раньше.
– Раньше?
Тимофей Ильич посмотрел на окна третьего этажа. Три окна, среднее чуть выше боковых. Солнце садилось, и стёкла горели оранжевым.
– Дочка моя там жила, – сказал он глухо. – Лида. Давно.
Зинаида Павловна молчала. Ждала.
– Авария, – продолжил он, не глядя на неё. – Она и муж. Оба. Сразу. На месте.
Он замолчал. Достал спички, попытался прикурить – руки тряслись. Спичка сломалась. Вторая – тоже. Зинаида Павловна осторожно забрала у него коробок, зажгла третью, поднесла к сигарете. Он затянулся.
– Я не с окнами здороваюсь, – сказал он дымом. – С ней. Она всегда в окне стояла, когда я приходил. Махала. Кричала: «Папа, я тебя вижу!»
Тишина. Только голуби ворковали где-то на крыше.
– Столько времени, – сказал он. – Каждое утро. Жильцы менялись, никто не обращал внимания. Кому какое дело до старика с метлой. А сегодня...
– Внучка помахала.
– Да, – он кивнул. – Помахала. Как она. Как Лида.
Зинаида Павловна сидела молча. Смотрела на тот же двор, на те же окна. Думала о своём. О дочери, которую похоронила три года назад. О зяте, который сбежал. О Полине, которая просыпается в пять утра и не может уснуть, потому что боится видеть маму во сне.
– У меня тоже дочь была, – сказала она наконец. – Мама Полины. Три года назад. Рак.
Тимофей Ильич повернулся к ней. Впервые посмотрел по-настоящему, не сквозь.
– Нас с Полиной теперь двое, – продолжила Зинаида Павловна. – Отец её... муж дочери... он после похорон уехал. Не справился. Полина с ним не общается. Он и не пишет.
Они сидели рядом. Два человека за семьдесят, потерявшие дочерей. Молчали. Иногда молчание говорит больше слов.
– Ваша дочь, – сказала Зинаида Павловна после долгой паузы, – она каждое утро видела солнце из того окна. И вас видела. Это хорошо. Это... – она запнулась, подбирая слова, – это значит, вы были в её жизни. До конца.
Тимофей Ильич не ответил. Просто смотрел на окна.
– Полина про вас спрашивала, – добавила Зинаида Павловна. – Сказала, может, вам одиноко.
Он издал звук – не смех, но близко.
– Может, – согласился.
– Она хорошая девочка. Много пережила для своих лет. Но хорошая.
Тимофей Ильич кивнул. Сигарета догорела до фильтра, он даже не заметил. Зинаида Павловна забрала окурок, бросила в урну рядом.
– Приходите на чай, – сказала она. – Завтра, после обеда. Полина обрадуется.
Тимофей Ильич поднял глаза.
– В ту квартиру?
– В ту.
Он молчал долго. Очень долго. Зинаида Павловна не торопила. Ждала.
– Я туда ни разу не поднимался, – сказал он наконец. – После того как... не мог.
– Понимаю.
– Смотрел снизу. Безопасно. А подняться – это...
– Я понимаю, – повторила она. – Но иногда надо.
Он снова замолчал. Потом – медленно, едва заметно – кивнул.
***
На следующий день Тимофей Ильич вышел во двор как обычно. В семь утра, с метлой. Подмёл от угла к углу. Дошёл до середины двора. Остановился.
Поднял голову.
В окне третьего этажа стояла Полина. Синяя резинка, зелёная резинка. Косички чуть растрёпаны после сна. Улыбалась.
Он поднял руку и помахал.
Она помахала в ответ.
– Доброе утро! – крикнула она, распахнув окно. – Я вас вижу!
Что-то оборвалось у него внутри. И одновременно – срослось. Больно и хорошо. Горько-сладко.
– Доброе утро, – сказал он негромко. – И я тебя вижу.
После обеда он надел чистую рубашку. Единственную, которую гладил, – белую, в тонкую голубую полоску. Долго стоял перед зеркалом в своей комнате – той самой, сырой, с видом на мусорные баки. Смотрел на себя и не узнавал. Старик. Когда он стал стариком?
Ему было пятьдесят два, когда умерла Лида. Теперь – шестьдесят семь. Целая жизнь прошла. Как один бесконечный серый день.
Он вышел из дома, дошёл до соседнего двора. Долго стоял у подъезда, прежде чем войти. Руки вспотели, сердце колотилось, как у мальчишки перед первым свиданием. Глупость. Ему почти семьдесят. Но ничего не мог с собой поделать.
Лестница показалась бесконечной. Три этажа – всего три, он когда-то пробегал их за минуту. Теперь – полз, как в гору, держась за перила.
Дверь квартиры двенадцать была приоткрыта. Пахло выпечкой – сладким, ванильным, тёплым.
Тимофей Ильич стоял на пороге и не мог заставить себя войти. С тех пор он сюда не поднимался. После Лиды – ни разу. Квартира продавалась, сдавалась, люди въезжали и выезжали, а он смотрел издалека, снизу вверх. Безопасно. Не больно.
Войти – значит признать, что Лиды здесь нет. Что её нигде нет. Что она не откроет дверь, не скажет: «Папа, заходи!», не обнимет, не заставит снять ботинки в прихожей.
– Заходите! – крикнула Полина откуда-то из глубины квартиры. – Бабушка пирог испекла! С яблоками!
Яблоки. Лида тоже любила яблоки. Варенье, пироги, компот. Всё с яблоками.
Тимофей Ильич переступил порог.
***
Квартира изменилась. Конечно, изменилась – столько лет, столько жильцов. Другие обои – теперь светлые, в мелкий цветочек. Другая мебель – современная, из какой-то сетевой лавки. Другие запахи – выпечка, цветы с балкона, детский шампунь.
Но окно – то самое, среднее – осталось прежним. Три окна, среднее чуть выше боковых. И свет падал так же, и вид открывался тот же – на двор, на скамейки, на детскую площадку с облупившимися качелями.
На балконе стояли цветы в горшках. Много, разноцветные – фиалки, бегонии, что-то вьющееся. Раньше у Лиды там была герань, только герань, три горшка в ряд. Теперь – целый сад.
– Это Полина просила посадить, – сказала Зинаида Павловна, заметив его взгляд. – Говорит, у окна должно быть красиво. Люди же снизу смотрят.
Тимофей Ильич кивнул. Слов не было.
Полина подбежала, потянула его за рукав. Сильнее, чем он ожидал от такой тонкой девочки.
– Идите, покажу!
Она привела его к столу, накрытому клеёнкой в клеточку. На столе лежал листок – рисунок, сделанный цветными карандашами.
Двор. Посередине – человек с метлой, в синей куртке. Спина прямая, как струна. Сверху – окно, а в окне – девочка с двумя косичками. Одна косичка нарисована синим карандашом, другая – зелёным.
– Это вы, – сказала Полина серьёзно. – И это я.
Тимофей Ильич взял рисунок. Бумага чуть помятая, карандаши местами размазаны – рисовала старательно, видно. Руки не дрожали – он сам удивился. Ожидал, что задрожат.
– Похоже, – сказал он.
– Я ещё ваше лицо хотела нарисовать, но не получилось, – Полина вздохнула. – Лица у меня плохо выходят. Зато куртка получилась.
– Куртка хорошая, – согласился он.
– Теперь вам не надо стоять внизу, – сказала Полина серьёзно. – Можно сюда приходить. Бабушка разрешила.
Зинаида Павловна кивнула. Поставила на стол чашки, чайник, тарелку с пирогом. Пирог был большой, золотистый, пах яблоками и корицей.
– Садитесь, – сказала она. – Чай остынет.
Тимофей Ильич сел на стул – тот самый, у окна. Когда-то он сидел здесь же. Ел борщ. Слушал, как Лида рассказывает про начальника. Смеялся вместе с ней.
Теперь здесь сидела Полина – и тоже рассказывала. Про школу, про учительницу, которая ставит тройки ни за что, про мальчика Славу, который дёргает её за косички. Обычные детские истории.
Тимофей Ильич слушал. Кивал. Иногда вставлял слово. Пил чай. Ел пирог – вкусный, рассыпчатый, с кислинкой. Как у жены. Как у Лиды.
Зинаида Павловна смотрела на него и молчала. Понимала, наверное. Тоже через это прошла.
После чая Полина убежала в свою комнату – делать уроки. Зинаида Павловна убирала со стола. Тимофей Ильич сидел у окна и смотрел во двор.
Снизу вверх – одно. Изнутри наружу – совсем другое.
Двор выглядел маленьким. Скамейки – игрушечными. Детская площадка – крошечной. Столько времени он смотрел на эти окна и представлял, что видит Лиду. А она смотрела сюда – и видела его. Маленького, далёкого, но – своего.
Он поднял руку. Медленно. Помахал.
– Кому машете? – спросила Полина. Она вернулась из комнаты, стояла в дверях.
Тимофей Ильич помолчал.
– Одному человеку, – сказал. – Который очень любил это окно.
Полина подошла. Встала рядом. Посмотрела вниз.
– Это ваша дочка, да? – спросила она тихо. – Бабушка рассказала.
Он кивнул.
– Она здесь жила. Давно уже.
– И вы каждый день ей машете?
– Да.
Полина помолчала. Потом положила свою маленькую руку на его – большую, с жёлтыми пятнами от табака.
– Я тоже буду ей махать, – сказала она. – Можно?
Тимофей Ильич посмотрел на неё. Тонкая, как из проволоки согнутая. Косички – синяя резинка, зелёная резинка. Глаза серьёзные, взрослые не по годам. Восемь лет, а уже знает, что такое терять.
– Можно, – сказал он. – Она бы обрадовалась.
Полина улыбнулась. Подняла руку – широко, открытой ладонью – и помахала.
– Привет, Лида, – сказала она негромко. – Я Полина. Я теперь тут живу. Буду за вашим окном следить.
Тимофей Ильич отвернулся. Что-то мокрое скатилось по щеке, но он не стал вытирать. Пусть.
За окном садилось солнце. Двор внизу золотился – как тогда, в последний раз. Цветы на балконе качались от ветра.
Столько времени он стоял снизу и смотрел вверх.
Теперь он сидел внутри. Смотрел вниз. На тот же двор, из того же окна.
И кто-то снова был рядом.
***
С того дня он приходил каждое воскресенье. На чай, на пирог, на разговоры.
Полина показывала ему рисунки. Рассказывала про школу. Жаловалась на Славу, который всё ещё дёргал за косички. Тимофей Ильич слушал, кивал, иногда давал советы – неуклюжие, дедовские, но Полина принимала их серьёзно.
Зинаида Павловна варила борщ – по-старому, с чесноком и укропом. Тимофей Ильич ел и молчал, а иногда – говорил. Про завод, про молодость, про жену, про Лиду. Первые разы – запинаясь, с паузами. Потом – легче. Слова находились сами.
Каждое утро он выходил во двор. Брал метлу. Мёл от угла к углу. Останавливался посередине.
Поднимал голову.
В окне третьего этажа стояла Полина. Махала ему – широко, открытой ладонью.
Он махал в ответ.
– Доброе утро, – говорил негромко. – Я вас вижу.
«Вас» – потому что теперь их было двое. Лида – в памяти. Полина – в окне.
Однажды, в мае, Полина спросила:
– Тимофей Ильич, а можно я буду звать вас дедушкой?
Он замер. Чашка в руке дрогнула.
Зинаида Павловна посмотрела на внучку, потом на него. Ничего не сказала.
– У меня никогда не было дедушки, – объяснила Полина. – Мамины родители умерли, когда она маленькая была. Папины – далеко, они нас не любят. А вы...
Она замолчала. Подбирала слова.
– Вы хороший, – сказала наконец. – И вы каждое утро машете. Это важно.
Тимофей Ильич поставил чашку на стол. Руки тряслись – теперь тряслись.
– Можно, – сказал он хрипло. – Если бабушка не против.
– Не против, – сказала Зинаида Павловна. – Давно пора.
Полина вскочила, обняла его – крепко, по-детски, без стеснения. Тонкие руки сомкнулись на шее. Косички защекотали щёку.
Тимофей Ильич обнял её в ответ. Осторожно, как стеклянную. Он давно никого не обнимал. Забыл, как это – когда рядом живой человек, тёплый, настоящий.
– Спасибо, дедушка, – сказала Полина ему в плечо.
Он не ответил. Не мог. Просто держал её и молчал.
За окном – три окна, среднее чуть выше боковых – светило солнце. Цветы на балконе качались от ветра. Внизу, во дворе, его метла стояла у скамейки, прислонённая к спинке.
Завтра он снова выйдет. Подметёт от угла к углу. Остановится посередине. Поднимет голову.
И помашет – ей. Им. Тем, кто видит его. Тем, кого он видит.
– Доброе утро, – скажет он. – Я вас вижу.
И кто-то – обязательно – помашет в ответ.