— Ты что, совсем ослеп или притворяешься? — голос Валерии был низким, хриплым от усталости после десятичасового перелета, но в нем уже слышалось то зловещее скрежетание, которое обычно предшествует буре.
Она стояла в прихожей, все еще сжимая ручку чемодана, и не делала ни шага вперед. Ноги, обутые в тяжелые осенние ботинки, приросли к коврику. Коврик, кстати, был не её. Вместо лаконичного черного прямоугольника, который она заказывала у дизайнеров полгода назад, под ногами распласталось нечто ворсистое, грязно-бежевое, с выцветшими цветами по краям. Оно напоминало шкуру больного животного, которую забыли вытряхнуть.
Антон выглянул из кухни, жуя бутерброд. На нем была старая растянутая футболка, которую Валерия давно отправила в пакет «на дачу», но которая чудесным образом вернулась в обиход.
— Лер, ну чего ты начинаешь с порога? — он проглотил кусок и вытер рот тыльной стороной ладони. — Нормально же все. Мама просто хотела помочь. Ты вечно на работе, дома пусто, холодно как в склепе. А теперь по-человечески стало. Жило.
Валерия медленно разжала пальцы. Чемодан глухо стукнул колесиками о пол. Она прошла в гостиную, чувствуя, как с каждым шагом внутри закипает густая, темная злость. Это была не просто перестановка. Это было осквернение.
Её гостиная, её гордость, выверенная до миллиметра студия в стиле минимализм, где было много воздуха, света и стекла, превратилась в склад забытых вещей провинциального театра. Дорогой итальянский диван цвета мокрого асфальта, который они ждали три месяца из Милана, исчез. Точнее, он был погребен под тяжелым, колючим пледом в крупную красно-зеленую клетку. Сверху, словно могильные холмики, возвышались подушки-думки с вышитыми лебедями и какими-то жуткими розами.
— Что это? — Валерия ткнула пальцем в сторону дивана, не в силах подобрать слова.
— Чехлы, — спокойно ответил Антон, опираясь плечом о косяк. — Мама сказала, обивка маркая. Засалится быстро, потом химчистку вызывать замучаешься. А так — практично. Постирал и порядок. И тепло, кстати. Садишься — и сразу уютно, а не как на льдину задницей.
Валерия перевела взгляд на стены. Там, где раньше висели черно-белые авторские фотографии в тонких рамах — геометрия города, тени, линии, — теперь красовались пазлы. Огромные, склеенные скотчем пазлы с изображением котят в корзинках и водопада на закате, вставленные в дешевые пластиковые рамки «под золото».
Воздух в комнате был спертый. Пахло не её любимым диффузором с ароматом морской соли и шалфея, а жареным луком, старой пылью и дешевым стиральным порошком с запахом «Альпийская свежесть», который бил в нос химической дубиной.
Она подошла к окну. Света не было. Комната тонула в полумраке, хотя на улице был ясный полдень. Окна были завешаны чем-то плотным, бархатным, цвета свернувшейся крови, с золотыми кистями, свисающими до самого пола.
— Где мои шторы? Твоя мать их сняла и повесила эти жуткие тряпки, потому что так уютнее? Кто ей разрешил хозяйничать в моей гостиной? Пусть командует в своей хрущевке! Звони ей и скажи, чтобы вернула всё как было, иначе я эти занавески изрежу на куски, а потом и к ней домой заявлюсь!
Антон поморщился, словно от зубной боли, и прошел в комнату, плюхнувшись на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он взял с журнального столика пульт, который теперь лежал на вязаной кружевной салфетке.
— Лер, ты преувеличиваешь. Те твои жалюзи — это офисный вариант. Мама говорит, от них депрессия развивается. А эти шторы она со своего юбилея хранила, они почти новые, немецкие еще. Качество! Свет не пропускают, спать можно хоть до обеда. И вообще, она старалась. Приходила сюда каждый день, пока ты там по своим встречам моталась. Мыла, чистила, уют наводила. А ты вместо «спасибо» орешь.
— Уют? — Валерия резко развернулась. Её взгляд упал на журнальный столик. Стеклянная поверхность, которую она всегда держала идеально чистой, теперь была заставлена фарфоровыми слониками, шкатулками из ракушек и вазочкой с пластиковыми цветами. — Это не уют, Антон. Это склад барахла. Это визуальный шум, от которого у меня начинает болеть голова. Я не просила мыть. Я не просила чистить. У нас есть клининг. Я просила поливать цветы. Всё.
— Клининг твой халтурит, — отмахнулся муж, включая телевизор. — Мама пальцем по шкафу провела — там слой пыли в палец. Она, между прочим, все шкафы перебрала, внутри протерла с хлоркой.
У Валерии похолодело внутри.
— Что значит «внутри»? — она сделала шаг к нему. — Она открывала шкафы? Мои шкафы?
— Ну а как пыль вытирать, не открывая? — искренне удивился Антон, не отрывая взгляда от экрана, где шли новости. — Лер, ты параноик. Что у тебя там, секретные документы Пентагона? Трусы да носки. Мама их, кстати, сложила нормально, стопочками. А то у тебя вечно все комком, ничего не найдешь.
Валерия почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Чужие руки. Чужие, морщинистые, пахнущие луком руки трогали её белье. Перекладывали её шелковые блузки. Сортировали её жизнь по своим, «правильным» стопочкам. Это было хуже, чем ограбление. Грабители просто забирают ценное и уходят. А здесь захватчики пришли, чтобы остаться и диктовать свои правила.
Она метнулась к большому комоду у стены. На нем раньше стояла только одна стильная лампа и стопка книг по искусству. Теперь там выстроилась армия икон в бумажных окладах, прислоненных к стене, и лежала стопка старых газет «Здоровый образ жизни».
— Где мои книги? — спросила она тихо, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Там лежали альбомы Taschen. Коллекционные издания. Где они?
Антон вздохнул, поставил звук телевизора на минимум, но не выключил.
— Лер, ну зачем тебе эти кирпичи на видном месте? Пыль только собирают. Мама сказала, это непрактично. Мы их убрали.
— Куда? — Валерия подошла к нему вплотную, загораживая экран.
— Да не знаю я, — раздраженно буркнул он, пытаясь заглянуть ей за спину. — В кладовку, кажется. Или на балкон. Какая разница? Главное, что теперь чисто и просторно. Дышится легче. Сама посмотри, как комната заиграла. По-домашнему стало. Как в детстве.
Валерия посмотрела вокруг. «Как в детстве». Да, именно. Как в его детстве. В том самом душном, забитом вещами мирке, из которого она его вытащила пять лет назад, отмыла, переодела и показала, что можно жить иначе. А теперь этот мирок приполз за ним следом, просочился в щели и заполнил собой всё пространство, вытесняя её собственный воздух.
— Я сейчас пойду на балкон, — сказала она чеканным тоном. — И если я увижу, что мои книги, которые стоят по двести евро каждая, лежат там в сырости, я за себя не ручаюсь.
— Иди-иди, — хмыкнул Антон, снова прибавляя громкость. — Только куртку накинь, мать там тоже прибралась, все лишнее выкинула, теперь сквозняк гуляет.
Слово «выкинула» резануло слух сильнее всего. Валерия замерла на полпути к балкону.
— Что значит «выкинула»? — переспросила она, медленно поворачиваясь.
— Ну хлам всякий, — Антон пожал плечами, не чувствуя надвигающейся катастрофы. — Коробки пустые, банки, какие-то железки ржавые. Мать сказала: «Порядок в доме — порядок в голове». Тебе спасибо надо сказать, а ты опять истерику на ровном месте разводишь.
Валерия молча смотрела на мужа. Она видела перед собой не партнера, с которым строила эту жизнь, а сытого, довольного ребенка, которому мама наконец-то устроила правильную детскую. И в этой детской ей, Валерии, места не было. Было место только для «уюта», пахнущего нафталином и безнадежностью.
Валерия стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Словно из нее, как из этой комнаты, вынули стержень, а вместо него напихали ваты и старых газет. Она медленно двинулась в сторону балкона, но остановилась у прохода в кухню. Что-то в боковом зрении царапнуло взгляд.
Она повернула голову. На стене, там, где раньше висел её любимый, минималистичный календарь с графикой Баухауса, теперь красовался отрывной календарь садовода-огородника. На глянцевой обложке румяная женщина в платке обнимала гигантский кабачок. Под ним, прикнопленный прямо к обоям — к дорогим, фактурным обоям, которые они клеили с мастером три дня! — висел пластиковый кармашек для счетов.
— Она проткнула стену? — прошептала Валерия, проводя пальцем по шляпке кнопки. Штукатурка вокруг неё чуть осыпалась белой пыльцой.
Антон, не отрываясь от экрана, крикнул из гостиной:
— Лер, ты там долго будешь бродить? Есть будешь? Мама борщ сварила, на плите стоит. Настоящий, на мозговой косточке, а не эти твои супы-пюре из травы.
Валерия не ответила. Она зашла на кухню. Это было её святилище. Место, где она пила утренний кофе, глядя на город, где готовила ужины под джаз. Теперь кухня напоминала декорации к советскому фильму про общежитие.
На её черной каменной столешнице, которую она берегла от каждой царапины, стояли трехлитровые банки с соленьями. Огурцы мутно плавали в рассоле, помидоры таращились красными боками. Крышки были замотаны полиэтиленом и перетянуты резинками. Рядом громоздилась старая эмалированная кастрюля с отбитым краем, из-под крышки которой торчал половник.
— Где кофемашина? — спросила Валерия громко, чувствуя, как дрожат руки.
Она подошла к тому месту, где всегда стояла её профессиональная рожковая кофеварка — серебристый зверь, который варил лучший эспрессо в районе. Там было пусто. Вместо неё стояла хлебница. Деревянная, расписанная под хохлому, с облупившимся лаком.
Антон наконец-то соизволил встать с дивана и пришлепать на кухню.
— Ну чего ты орешь? — он почесал живот. — Убрали мы твою бандуру. Она полстола занимала, а толку ноль. Шумит, как паровоз, мыть её замучаешься. Мама принесла турку. Сказала, настоящий кофе только в турке варится, на песке. Ну, песка нет, на газу тоже нормально.
— Антон, — Валерия повернулась к нему, и он невольно сделал шаг назад, увидев её лицо. Оно было белым, как мел, только глаза горели нехорошим огнем. — Эта "бандура" стоила сто пятьдесят тысяч. Она варила мне кофе каждое утро. Где. Она. Сейчас.
— В шкафу нижнем, где кастрюли были, — буркнул он, отводя глаза. — А кастрюли мы наверх переставили. И вообще, Лер, ты зациклилась на вещах. Это вещизм. Мама права, ты раба своих игрушек. Кофе можно и растворимый попить, если приспичит. Зато место освободилось. Видишь, как удобно теперь? Хлебница, сахарница, всё под рукой.
Валерия рывком открыла нижний шкаф. Там, в темноте, зажатая между старой утятницей и пакетом с картошкой, лежала её кофемашина. Она лежала на боку. Из холдера на дно шкафа натекла темная лужица кофейной гущи. Хромированный бок был поцарапан о чугун утятницы.
— Вы положили её на бок? — голос Валерии сорвался на шепот. — В ней же бойлер... Вода могла попасть в плату...
— Ой, да что ей сделается, железяке! — взмахнул рукой Антон. — Ты лучше посмотри, как мама крупы организовала. Всё в баночках, подписано. «Рис», «Гречка», «Манка». Красота же! А у тебя вечно пакеты валялись.
Валерия закрыла дверцу шкафа. Медленно. Аккуратно. Словно боялась, что если хлопнет, то разнесет эту кухню в щепки.
— Где моя коробка с документами? — спросила она. — Та, что стояла в кабинете на нижней полке. Синяя. Там были страховки, гарантийные талоны, мои эскизы.
Антон замялся. Он подошел к столу, отломил кусок хлеба от буханки, лежащей прямо на клеенчатой скатерти (да, на столе теперь была клеенка в цветочек!), и отправил в рот.
— Ну... Там, короче, такое дело. Мама разбирала кабинет... Ну, то есть твою комнату с компьютером. Сказала, там бардак страшный. Бумажки какие-то, чеки старые. Она подумала, это мусор. Ну, знаешь, как ты вечно чеки из магазинов копишь.
— И? — Валерия вцепилась в край столешницы так, что побелели костяшки.
— Ну, она часть выкинула. А часть... В гараж отвезла, кажется. Или в коридоре в общем тамбуре оставила, в коробке для макулатуры. Сказала: «Зачем в доме хлам хранить? Энергетика застаивается».
— Энергетика? — Валерия засмеялась. Это был короткий, лающий смех, от которого Антону стало не по себе. — Твоя мать выкинула гарантийники на технику на полмиллиона рублей, потому что у неё энергетика застаивается? Ты понимаешь, что ты несешь?
— Да чего ты завелась-то! — взорвался Антон. — Подумаешь, бумажки! Восстановишь, если надо будет. Зато смотри, как чисто! Она все провода стяжками скрепила, за плинтус убрала. А то у тебя змеиное гнездо было под столом. Она заботится! Она хочет, чтобы нам хорошо было! А ты ведешь себя как неблагодарная свинья! Приехала, нос воротишь. Борщ не ешь, шторы не нравятся. Может, тебе вообще семья не нужна? Может, тебе с кофемашиной жить интереснее?
— Мне было интересно жить с мужчиной, — сказала Валерия, глядя ему прямо в глаза. — С мужчиной, у которого есть свое мнение. А не с придатком его мамочки, который позволяет чужой женщине рыться в моем белье и выкидывать мои документы.
— Не смей называть её «чужой женщиной»! — Антон покраснел, шея надулась. — Это моя мать! И пока мы живем вместе, ты будешь её уважать! Она старше, она жизнь прожила, она лучше знает, как хозяйство вести! Твой минимализм этот — это от лени. Чтобы не убираться. А настоящий дом — это когда вещей много, когда память есть. Вот эти слоники на столе — это бабушкины! А шторы — подарок на свадьбу родителям! Это история! А ты хочешь жить в стерильном боксе!
Валерия молча прошла мимо него в коридор. Ей нужно было увидеть масштаб бедствия своими глазами. Она открыла дверь кладовки.
Пусто.
Полки, где раньше ровными рядами стояли контейнеры с сезонной одеждой, коробки с обувью и её инструменты для рисования, были девственно чисты. Только в углу сиротливо жалась швабра и ведро с грязной тряпкой.
— Где мои зимние вещи? — спросила она, не оборачиваясь. — Где моё пальто Max Mara? Где сапоги?
— На даче, — буркнул Антон из кухни. — Мама сказала, летом они тут только моль разводят. Отвезла к себе на дачу, в сундук сложила. Там сохраннее будет. Проветрится.
— На дачу... — повторила Валерия. — В неотапливаемый дом. Кашемировое пальто. В сундук.
Она представила, как сырость и мыши добираются до нежной ткани. Как плесень расцветает на кожаных сапогах.
— Ты хоть понимаешь, что она сделала? — Валерия повернулась, и её голос был пугающе спокойным. — Она не просто убралась. Она выжила меня. Она вывезла мои вещи, спрятала мои документы, сломала мою технику, заклеила мои окна своими тряпками. Она пометила территорию. И ты ей помог. Ты держал мешок, пока она сгребала туда мою жизнь?
— Не утрируй! — крикнул Антон, звякая ложкой о тарелку. Он уже наливал себе борщ. — Никто тебя не выживал. Просто навели порядок. Вернут тебе твое пальто, когда зима придет. Подумаешь, цаца какая!
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Валерия вздрогнула. У неё и у Антона ключи были с собой. Значит...
Дверь распахнулась, и в квартиру, как на палубу корабля, вплыла Тамара Петровна. В руках у неё были объемные пакеты, из которых торчал зеленый лук и батон. Она была в цветастом платье, поверх которого была надета безразмерная кофта.
— О, Антоша, я смотрю, свет горит! — пропела она, не замечая Валерию, которая стояла в тени коридора. — А я вот пирожков напекла, с капустой, как ты любишь! И скатерть новую купила, ту, с васильками, помнишь, тебе понравилась? Сейчас постелим, сразу праздник будет!
Она скинула туфли, по-хозяйски надела тапочки Валерии — мягкие, белые, которые та покупала для гостей, — и прошла на кухню, едва не сбив невестку пакетом.
— Ой, Лерочка приехала! — воскликнула она, наконец заметив застывшую фигуру. — А чего стоишь в проходе, как неродная? Иди руки мой, сейчас чай пить будем. Я там в ванной твое мыло это жидкое убрала, химию эту, положила нормальное, хозяйственное, и детское. Ими хоть отмыться можно.
Валерия смотрела на свекровь и понимала: это конец. Точка невозврата пройдена. Здесь больше нет её дома. Здесь теперь царство Тамары Петровны, её пирогов, её хозяйственного мыла и её сына Антоши. А она, Валерия, здесь просто гость. Нежеланный, неудобный гость, который занимает лишнее место и мешает клеить пазлы.
Тамара Петровна не разувалась. Она просто прошла вглубь коридора, оставляя на светлом паркете влажные следы от уличной обуви. Её взгляд, цепкий и хозяйский, моментально наткнулся на чемодан Валерии, который всё ещё стоял посреди прихожей как немой укор.
— Антоша, ну что же ты бросил вещь на проходе? — громко, с нарочитой заботой в голосе произнесла она, ногой отодвигая дорогой кейс к стене. Пластик жалобно скрипнул, ударившись о плинтус. — Споткнешься ночью, нос расквасишь. Убери на балкон, к остальному.
Она водрузила пакеты на кухонный стол, прямо на то место, где Валерия еще утром надеялась увидеть свою идеальную пустоту. Свекровь начала выкладывать содержимое с энергией бульдозера, расчищающего площадку под строительство.
— Лерочка, ты чего такая зеленая? — Тамара Петровна наконец удостоила невестку прямого взгляда. В её глазах не было сочувствия, только сканирование недостатков. — Осунулась, кожа серая. Командировки эти тебя доконают. Женщина должна цвести, а ты как выжатый лимон. Садись давай, я пирожки принесла, жирные, с мясом, тебе сейчас калории нужны, а то смотреть страшно, одни мослы торчат.
Валерия молчала. Она наблюдала, как свекровь достает из пакета новую скатерть. Это была клеенка. Плотная, глянцевая, с кислотно-синими васильками на ядовито-желтом фоне. Запах дешевого пластика мгновенно перебил остатки аромата её духов.
— Вот! — торжествующе провозгласила Тамара Петровна, разворачивая это полотно. — Антоша жаловался, что стол холодный, локти стынут. Камень этот ваш — могильная плита, честное слово. А теперь по-людски будет. Нарядно!
Она одним махом накрыла черный итальянский камень клеенкой. Валерии показалось, что она накрыла саваном не стол, а её собственное достоинство. Клеенка легла пузырями, но Тамара Петровна с силой разгладила её ладонью, припечатывая безвкусицу к поверхности.
— Садитесь, чего ждете? — скомандовала она, доставая из духовки кастрюлю с борщом. — Антоша, хлеб порежь. Только не тонкими ломтиками, как в ресторане, а нормально, чтоб в руку взять можно было.
Антон послушно засуетился. Он выглядел оживленным, даже счастливым. Мама пришла, мама кормит, мама решает. Он нарезал хлеб огромными ломтями, накрошил на пол, но даже не заметил этого.
Валерия села на стул. Она чувствовала себя шпионом во вражеском штабе. Всё вокруг было чужим. Тарелки были не из её набора — те, лаконичные квадратные, исчезли. На столе стояли глубокие миски с золотой каймой и цветочками, которые свекровь, видимо, притащила из своих закромов.
— Ешь, Лер, — Антон подвинул к ней миску, до краев наполненную густым, оранжевым варевом, в котором плавал огромный кусок жира. — Мамин борщ — это вещь. Не то что твои доставки.
Тамара Петровна села во главе стола — на место Валерии. Она разломила пирожок руками, масло брызнуло на новую клеенку, но она лишь смахнула его пальцем и отправила в рот.
— Кстати, про доставки, — начала она, прожевывая. — Я тут квитанции ваши посмотрела. В ящике лежали. Вы за квартиру платите бешеные деньги, а живете как на вокзале. Ни ковров, ни штор нормальных не было. Звук гуляет, как в пустой бочке. Эхо одно. Я вот что подумала, Антоша...
Она сделала паузу, отхлебывая чай из чашки Валерии — той самой, любимой, из тонкого фарфора, которую Валерия никому не разрешала брать. Теперь на ней остался жирный след от помады свекрови.
— В спальне у вас совсем беда, — продолжила Тамара Петровна. — Кровать эта ваша — низкая, жесткая. Как на полу спите. Это же вредно для позвоночника, Антоша! Я у себя на антресолях перину нашла, пуховую, настоящую. И матрас ватный, хороший, плотный. Завтра привезу. Положим сверху, хоть мягко будет. А то у мальчика спина болит, он мне жаловался.
Валерия медленно повернула голову к мужу. Антон уткнулся в тарелку, стараясь не встречаться с ней взглядом.
— Ты обсуждал нашу кровать с матерью? — спросила Валерия. Её голос был ровным, лишенным эмоций, как звук медицинского прибора.
— Ну а что такого? — буркнул Антон, набивая рот хлебом. — У меня правда спина ноет по утрам. Этот твой ортопедический матрас — как доска. Я не высыпаюсь, Лер. А мама дело говорит. Мягче надо.
— И ковер, — подхватила Тамара Петровна, воодушевленная поддержкой сына. — Я посмотрела, у вас там пол голый. Ламинат этот холодный. Встаешь босыми ногами — сразу цистит заработать можно. У меня есть ковер, хороший, шерстяной, красный такой, с узорами. "Русская красавица" называется. Три на четыре метра. Как раз всю комнату закроет. И шумоизоляция, и тепло. Завтра зять приедет, поможет привезти.
— В мою спальню? — тихо переспросила Валерия. — Вы хотите постелить старый красный ковер в мою спальню, где стены выкрашены в серый графит?
— Ой, да перекрасим мы твои стены! — отмахнулась свекровь, наливая себе еще чаю. — Нашла проблему. Серый — это цвет тоски. Как в тюрьме. Обои купим веселенькие, в цветочек или полосочку. Светлые. Я уже присмотрела в хозяйственном, недорогие, бежевые с блестками. Комната сразу заиграет, объем появится.
Валерия смотрела на них и не узнавала. Эти двое за столом образовали плотный, непробиваемый кокон взаимопонимания. Они говорили на одном языке — языке мещанского уюта, где красота измеряется количеством ковров, а счастье — жирностью супа. Она была здесь лишним элементом, ошибкой в их системе координат.
— А еще, — Тамара Петровна понизила голос до доверительного шепота, обращаясь к сыну, — я тумбочки эти ваши стеклянные убрала бы. Опасные они. Неровен час, разобьешь, вены вскроешь. У меня от трюмо остались тумбы полированные, крепкие. И вместительные! Туда хоть носки, хоть трусы складывай. А то на этих стекляшках только пыль видна.
— Да, стекло меня тоже бесит, — поддакнул Антон, вытирая тарелку хлебным мякишем. — Вечно ляпы остаются, натирать надо. Дерево лучше. Надежнее.
— Вот и договорились! — хлопнула ладонью по столу свекровь. — Завтра устроим субботник. Лерочка, ты не переживай, тебе ничего таскать не надо будет. Ты же у нас слабенькая, ручки тонкие. Мы с Антошей и зятем все сами сделаем. Ты главное под ногами не путайся. Может, погулять сходишь? Или на работу свою съездишь? А вернешься — уже красота. Настоящее семейное гнездышко.
Она улыбнулась. Широко, сыто, победоносно. В её зубах застрял кусочек укропа.
Валерия посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они не дрожали. Наоборот, они налились тяжестью, словно превратились в свинец. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, щелкнул невидимый тумблер. Предохранитель сгорел.
Она встала из-за стола. Стул с противным скрежетом проехался ножками по плитке.
— Куда ты? — спросил Антон, даже не поворачивая головы. — Чай будешь?
— Нет, — сказала Валерия. — Я наелась.
Она подошла к окну кухни. На подоконнике, где раньше стояли её суккуленты в бетонных кашпо, теперь выстроился ряд баночек с рассадой. Стаканчики из-под йогурта, обрезанные пластиковые бутылки с землей. Из них торчали чахлые зеленые ростки помидоров.
— Осторожно там! — крикнула Тамара Петровна. — Не задень рассаду, это элитный сорт, "Бычье сердце". Я для дачи ращу, у вас тут сторона солнечная, пусть постоят недельку.
Валерия протянула руку и взяла один стаканчик. Пластик был липким. Земля была черной и влажной.
— Недельку? — переспросила она, разглядывая росток. — А почему не навсегда? Ведь так уютнее. Зелень. Природа.
— Ну, навсегда нельзя, это же помидоры, им грунт нужен, — наставительно произнесла свекровь, не чувствуя, как сгущается воздух в комнате. — Ты, Лера, совсем к жизни не приспособлена. Элементарных вещей не понимаешь.
Валерия медленно перевела взгляд на новую клеенку с васильками, на жирные губы свекрови, на расслабленное, довольное лицо мужа, который уже тянулся за вторым пирожком.
— Я всё понимаю, — тихо сказала она. — Я наконец-то всё поняла.
Она сжала пластиковый стаканчик в руке. Тонкий пластик хрустнул, лопнул, и комок мокрой земли вместе с элитным "Бычьим сердцем" вывалился на её безупречно чистый пол.
— Ой! — вскрикнула Тамара Петровна. — Ты что, косорукая? Уронила!
Валерия не ответила. Она подошла к столу. Её движения стали четкими, хищными, лишенными сомнений. Время переговоров закончилось. Началось время выжженной земли.
Валерия медленно выдохнула, глядя на комок земли на полу. Внутри стало пугающе тихо, словно перед ядерным взрывом. Она перевела взгляд на стол, где дымились остатки «уютного» ужина.
— Что ты наделала?! — взвизгнула Тамара Петровна, вскакивая со стула и хватаясь за сердце. — Это же живое! Это рассада! Ты совсем с катушек слетела, психопатка городская?!
Антон замер с куском пирога у рта, его глаза округлились. Он еще не верил, что бунт настоящий. Думал — сейчас жена проорется, поплачет в ванной и выйдет извиняться.
— Я возвращаю свой дом, — ледяным тоном произнесла Валерия.
Она резко шагнула к столу и обеими руками схватилась за край той самой клеенки с васильками.
— Стой! — рявкнул Антон, но было поздно.
Валерия с силой дернула клеенку на себя. Это было похоже на фокус, который пошел не по плану. Никакой магии — только грубая физика. Тарелки с борщом, чашки с недопитым чаем, вазочка с пластиковыми цветами, хлебница под хохлому — всё это с грохотом полетело на пол. Фарфор жалобно звякнул и разлетелся осколками. Густая оранжевая жижа растеклась по светлой плитке, заливая тапки Тамары Петровны и дорогие джинсы Антона. Жирный кусок мяса шлепнулся прямо на мысок туфли свекрови.
— А-а-а! — заорала Тамара Петровна, отпрыгивая назад и поскальзываясь на капусте. — Она бешеная! Антоша, держи её! Она нас убьет!
— Ты больная?! — Антон вскочил, его лицо перекосило от ярости. — Ты что творишь, сука?! Мать готовила, старалась!
— Старалась? — Валерия перешагнула через лужу борща, хрустя осколками бабушкиного сервиза. — Она старалась превратить мою жизнь в помойку. Поздравляю, у неё получилось. А теперь — вон отсюда. Оба.
Она развернулась и пошла в гостиную. Антон бросился за ней, хватая за локоть.
— Куда пошла?! Мы не договорили! Ты сейчас же уберешь всё это дерьмо и извинишься перед матерью!
Валерия резко выдернула руку. Она остановилась посреди комнаты, глядя на те самые бархатные шторы, из-за которых начался этот ад. «Кровавые тряпки», как она их про себя называла.
— Где мои шторы, Антон? — спросила она тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Ах да, их нет. Зато есть эти.
Она подошла к окну, встала на диван — прямо в ботинках на тот самый клетчатый плед, который так берегла свекровь. Ухватилась за тяжелую портьеру обеими руками.
— Не смей! — визжала в дверях Тамара Петровна, которая приковыляла следом, держась за испачканную кофту. — Это немецкий бархат! Ему сносу нет!
Рывок. Треск ткани был похож на выстрел. Старый карниз, не рассчитанный на такие страсти и вес пыльного бархата, с мясом вырвался из стены. Штора рухнула вниз, накрыв собой журнальный столик и половину дивана, подняв облако вековой пыли.
Валерия спрыгнула на пол, отшвыривая ногой тяжелую ткань.
— Сносу нет? — усмехнулась она, глядя на ошарашенного мужа. — Теперь есть.
Антон стоял, сжимая кулаки. Его лицо пошло красными пятнами. Он впервые видел жену такой. Не холодной бизнес-леди, не уставшей женщиной, а фурией, крушащей всё на своем пути.
— Ты за это заплатишь, — прошипел он. — Ты мне за каждую тарелку ответишь. И за нервы матери.
— Я уже заплатила, Антон, — Валерия подошла к нему вплотную. От неё пахло не духами, а холодной яростью. — Я заплатила за эту квартиру. Я заплатила за ремонт. Я плачу за твою еду, за твою машину и за твои трусы, которые твоя мамочка складывает стопочками. Ты здесь — никто. Ты — просто декорация, которую я терпела, потому что думала, что это любовь. А это был просто паразит.
— Да пошла ты со своими деньгами! — заорал он, брызгая слюной. — Ты бездушная машина! Тебе вещи дороже людей! Мама права была, тебе нельзя семью доверять!
— Вот и вали к маме, — Валерия указала на дверь. — Прямо сейчас. В том, в чем стоишь. И забери этот хлам, пока я его в окно не выкинула.
— Никуда я не пойду! — уперся Антон. — Это и мой дом тоже! Я здесь прописан!
— Временная регистрация заканчивается через неделю, — отрезала Валерия. — И я её не продлю. А сейчас у тебя есть ровно пять минут, чтобы собрать свои вещи и убраться. Или я помогу. И поверь, мой метод тебе не понравится.
Она метнулась к подоконнику в кухне, где оставались еще стаканчики с рассадой.
— Только тронь! — взвыла свекровь, закрывая собой окно. — Ироды! Люди голодают, а она хлеб топчет!
Валерия не стала спорить. Она просто взяла с полки банку с гречкой — ту самую, с надписью «Гречка», которую с такой любовью клеила Тамара Петровна, — и со всей силы швырнула её в стену коридора. Стекло разлетелось вдребезги, крупа дождем посыпалась на пол, смешиваясь с грязью.
— Пять минут! — рявкнула Валерия так, что у Антона дернулся глаз. — Время пошло.
Антон посмотрел на разбитую банку, на перевернутый стол, на сорванную штору. Он понял, что это не истерика. Это война. И он эту войну проиграл, потому что воевал на чужой территории и за чужой счет.
— Собирайся, мама, — буркнул он, зло глядя на жену исподлобья. — Поехали. С этой... ненормальной разговаривать бесполезно. Пусть сидит в своем бетоне и гниет.
Тамара Петровна запричитала, пытаясь собрать с пола какие-то черепки, но Антон грубо дернул её за рукав.
— Оставь! Не унижайся! Купим новые!
Он схватил свою куртку с вешалки. Валерия стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала. Она не чувствовала ни жалости, ни боли. Только брезгливость. Словно наблюдала, как из её дома выметают тараканов.
— Мой ноутбук, — бросил Антон, обуваясь. — Я заберу ноутбук.
— Он куплен с моей карты, — сухо напомнила Валерия. — Вали так.
Антон замер, скрипнув зубами. Он хотел что-то сказать, ударить, плюнуть, но под взглядом жены сдулся. Он был трусом. Всегда был. Просто раньше она закрывала на это глаза дорогими очками.
— Ты сдохнешь тут одна, — выплюнул он напоследок, выталкивая мать в подъезд. — Никому ты не нужна со своим гонором. Старая, сухая стерва.
— А ты так и останешься маменькиным сынком, у которого даже трусы казенные, — ответила Валерия и с наслаждением захлопнула дверь перед его носом.
Щелкнул замок. Два оборота.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, звенящая, но своя. Валерия прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Вокруг был хаос. Разгром. Полная разруха. В нос бил запах борща, пыли и дешевого нафталина.
Но впервые за последние сутки она смогла вдохнуть полной грудью.
Она посмотрела на свои руки. На ладони остался след от земли из цветочного горшка. Она медленно растерла грязь между пальцами.
Встала. Перешагнула через кучу гречки. Прошла в гостиную. Пнула ногой ненавистную подушку с лебедями. Подошла к стене, где висел дурацкий пазл с котятами, и сорвала его, швырнув в угол. Пластиковая рамка треснула.
Валерия улыбнулась. Это был не конец. Это было начало. Начало большой уборки. И на этот раз она вычистит всё до основания. До бетона. До последней молекулы чужого, липкого «уюта»…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ