— Антон, ну посмотри. Это же не просто соболь, это тортора. Оттенок такой, пепельный с сединой, самый писк сезона. На закрытой распродаже сейчас отдают за триста двадцать. Это даром, понимаешь? Просто даром!
Марина сунула планшет практически в лицо мужу, перекрывая ему обзор ноутбука. На экране, в неестественно ярком студийном свете, модель куталась в меховое облако, которое стоило как хороший подержанный автомобиль. Антон даже не взглянул на картинку. Он аккуратно, двумя пальцами, отодвинул планшет в сторону и вернул взгляд к таблице расходов в Excel, где цифры в колонке «Итого» горели неприятным красным цветом.
— Даром — это когда бесплатно, Марин, — устало произнес он, не отрываясь от экрана. — А триста двадцать тысяч — это полная страховка дома, которую нам нужно оплатить до пятницы. И еще останется на техобслуживание твоего «Мерседеса», у которого, напомню, уже неделю горит чек двигателя.
Вечер в просторной гостиной загородного дома, который они строили три года, был пропитан не уютом, а электрическим напряжением. За окном хлестал осенний дождь, барабаня по отливам, но внутри буря назревала куда более разрушительная. Марина сидела на диване, поджав под себя ноги в кашемировых носках. На ней был шелковый домашний костюм цвета пыльной розы, волосы уложены так, словно она только что вышла из салона, а кожа сияла от дорогих кремов.
Антон сидел напротив, в кресле. На нем был старый, темно-синий свитер с растянутым воротом и джинсы, которые давно потеряли форму на коленях. Он выглядел как человек, который несет на плечах бетонную плиту и боится сделать лишний вдох, чтобы хребет окончательно не хрустнул.
— Ты опять за свое? — голос Марины стал выше на полтона, в нем появились визгливые нотки, предвещающие скандал. Она отшвырнула планшет на подушку. — Страховка, ТО, септик, крыша... Я живу с прорабом или с мужем? Антон, мне плевать на страховку! Дом никуда не денется, он каменный! А зима уже через месяц. В чем я буду ходить? В пуховике, как школьница?
— У тебя есть шуба, Марин. И не одна, — Антон наконец снял очки и потер переносицу. Глаза пекло от усталости. — Норковая, которую я подарил на прошлый Новый год. И та короткая, из рыси, кажется. Ты надевала её раза три, не больше.
— Рысь — это автоледи! — возмутилась она, всплеснув руками так, что золотые браслеты на запястье мелодично звякнули. — В ней нельзя выйти в свет, в ней только за рулем сидеть! А норка... Антон, ты смеешься? Этой норке уже год! Она морально устарела. На прошлой встрече у Ленки была шиншилла в пол, а я стояла рядом как бедная родственница из провинции. Ты хоть понимаешь, как это унизительно? Я чувствую себя оборванкой, когда мы выходим в люди!
Антон медленно поднял на неё глаза. В них не было злости, только бесконечное, глухое разочарование.
— Оборванкой? — переспросил он тихо. — Серьезно? Ты сидишь в доме площадью триста квадратов, на диване за полмиллиона, пьешь вино, бутылка которого стоит как моя дневная выручка в плохой день, и называешь себя оборванкой?
— Да потому что все эти стены и диваны на себя не наденешь! — Марина вскочила и начала нервно ходить по комнате. — Люди оценивают нас по внешнему виду. Если жена выглядит дешево, значит, у мужа дела идут плохо. Ты об этом подумал? Я — твое лицо, Антон! Я создаю твой имидж! А ты жмешь деньги на базовые вещи. Триста тысяч для тебя стали проблемой? Может, тебе стоит больше работать, а не сидеть тут и ныть про страховку?
Антон усмехнулся. Усмешка вышла кривой и недоброй.
— Больше работать? Я уезжаю в семь утра, Марин. И возвращаюсь в девять вечера. Я этот свитер ношу третий год не потому, что я фанат винтажа. А потому что каждый свободный рубль идет в бизнес, в этот дом и в твои бесконечные «хотелки». Я на себя не трачу вообще ничего.
— Так это твои проблемы! — перебила она, резко остановившись напротив него. — Кто тебе мешает одеваться нормально? Ты сам выбираешь выглядеть как чучело. Посмотри на себя! Эти джинсы уже стыдно домработнице показывать. Ты выглядишь как неудачник, Антон. И хочешь, чтобы я спустилась на твой уровень? Чтобы я тоже начала экономить на трусах и считать копейки? Не дождешься. Я выходила замуж за перспективного мужчину, а не за бухгалтера-зануду.
Антон закрыл ноутбук. Крышка хлопнула громче, чем он рассчитывал.
— Перспективный мужчина, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. Они горчили. — Знаешь, Марин, перспективный мужчина сейчас думает о том, что если, не дай бог, сгорит проводка, то без страховки мы останемся на пепелище. И твоя соболиная шуба нас не согреет и крышу над головой не даст. Я сказал «нет». Шубы не будет. Завтра я оплачиваю счет страховой компании. Тема закрыта.
— Ах, закрыта? — Марина сузила глаза, превращаясь из светской львицы в разъяренную фурию. — Ты думаешь, ты можешь просто так решать за меня? Ты думаешь, я буду терпеть это жлобство? Ты пожалеешь, Антон. Ты очень сильно пожалеешь, что решил сэкономить на мне.
Она схватила планшет и быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени гулко отозвались под её пятками. Антон остался сидеть в кресле, глядя на темный экран телевизора. Он знал, что это не конец. Это была только разминка. Марина никогда не отступала, когда дело касалось её гардероба. Для неё отказ в покупке был равен объявлению войны, и она, судя по всему, собиралась пленных не брать. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как начинает пульсировать висок, и, немного помедлив, встал. Разговора не избежать, и лучше закончить его сегодня, пока этот нарыв окончательно не лопнул.
Антон поднялся на второй этаж, тяжело ступая по дубовому паркету. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью, но отступать было некуда. Он толкнул двойные двери, ведущие в гардеробную, словно входил в чужой храм, где ему не были рады.
Помещение встретило его вспыхнувшим датчиком движения мягким, рассеянным светом и запахом — сложной смесью дорогой кожи, лавандовых саше и того неуловимого аромата новых вещей, который можно встретить только в элитных бутиках. Гардеробная Марины была размером с хорошую однокомнатную квартиру. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды вешалок, полки ломились от сумок, а обувной стеллаж напоминал витрину музея современной моды.
Марина стояла у зеркала в пол, прикладывая к себе какое-то платье. Увидев мужа в отражении, она резко развернулась, инстинктивно прикрывая собой стойку с блузками.
— Что ты здесь делаешь? — её голос сочился ядом. — Это моя территория. Уходи. Я не хочу тебя видеть.
Антон проигнорировал её выпад. Он прошел в центр комнаты, чувствуя, как ворс ковра, который стоил дороже его первой машины, пружинит под ногами. В этом царстве роскоши он, в своем вытянутом свитере и потертых джинсах, смотрелся чужеродным элементом, ошибкой системы.
— Я пришел посмотреть, Марина, — тихо сказал он, проводя рукой по ряду плотно висящих пальто. — Посмотреть на причину, по которой мы не можем заплатить за страховку. Ты сказала, что тебе нечего надеть. Что ты выглядишь как оборванка. Я хочу увидеть эту нищету своими глазами.
— Не трогай! — взвизгнула она, бросаясь к нему. — У тебя руки грязные! Ты испортишь кашемир! Ты ничего не понимаешь в вещах, выйди отсюда!
Антон перехватил её руку, мягко, но настойчиво отстраняя в сторону. Он подошел к секции с вечерними нарядами. Пластиковые вешалки глухо стукнулись друг о друга. Он вытащил наугад первое попавшееся платье — тяжелый черный бархат с открытой спиной. На рукаве болталась картонная бирка с логотипом известного бренда и ценником.
— Девяносто тысяч, — прочитал Антон вслух, поворачивая бирку к свету. — Куплено, судя по дате на чеке, три месяца назад. Ты его надевала?
— Я... я не нашла повода! — Марина вырвала платье у него из рук и судорожно начала вешать его обратно. — Оно ждет своего часа! Это инвестиция, ты не понимаешь! Это классика, она не выходит из моды!
— Инвестиция? — Антон усмехнулся и потянул следующую вешалку. Шелковая блузка цвета мяты. Снова бирка. Снова ценник, от которого у нормального человека задергался бы глаз. — А это что? Тоже ждет часа? А вот этот пиджак? Марин, здесь половина вещей с магазинной пломбой! Это не гардероб, это склад мертвых денег. Это кладбище, Марина! Кладбище моего труда и твоего тщеславия.
Он начал двигаться вдоль рядов быстрее, выхватывая вещи одну за другой. Брюки, юбки, кардиганы. Шуршание ткани заполняло комнату, превращаясь в невыносимый шум. Марина бегала вокруг него, пытаясь заслонить собой полки, но её сопротивление было бесполезным.
— Ты ведешь себя как варвар! — кричала она, и в её глазах стояли злые слезы обиды. — Ты считаешь каждую тряпку! Да, я купила это! Да, я не успела надеть! И что? Я женщина, мне нужно разнообразие! Я не могу ходить в одном и том же, как ты! Твои партнеры смеются над тобой, потому что ты выглядишь как бомж, а я пытаюсь поддерживать статус семьи!
Антон резко остановился у секции с верхней одеждой. Его взгляд зацепился за три пальто, висящих рядом. Они казались абсолютно одинаковыми — бежевые, длинные, из дорогой шерсти.
— Объясни мне вот это, — он раздвинул вешалки, демонстрируя ей находку. — Три бежевых пальто. Три. Одно от Max Mara, два других я даже выговорить не могу. Зачем тебе три одинаковых пальто, Марина? Каждое стоит как крыло от боинга. Зачем?
Марина посмотрела на него как на умалишенного. Её лицо выражало искреннее недоумение пополам с презрением к его невежеству.
— Ты дальтоник? — выдохнула она, тыча пальцем в рукава. — Это — «кэмел», это — «песочный», а это — «экрю»! Это абсолютно разные оттенки! Под «кэмел» нужны коричневые сапоги, а под «экрю» — светлые замшевые! Как ты не понимаешь? Это база! Это основа гардероба! Я не могу надеть песочное пальто под холодный оттенок сумки!
Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Тонкая нить, которая еще связывала их, натянулась до предела. Он видел перед собой не женщину, которую когда-то любил, а черную дыру, поглощающую ресурсы без всякого смысла и насыщения.
— База... — повторил он опустошенно. — Значит, триста тысяч висят здесь просто потому, что у тебя сумка другого оттенка? А я хожу в этих джинсах второй год, потому что «нам нужно достроить баню», «нам нужно обновить тебе машину», «нам нужно слетать на Мальдивы».
Он схватил рукав своего старого свитера и сунул его ей под нос. Шерсть была скатавшейся, жесткой, пахла усталостью и дешевым стиральным порошком.
— Посмотри сюда, Марина! Посмотри внимательно! Видишь эту дырку на манжете? Я зашивал её сам, пока ты спала, потому что мне было стыдно просить тебя. А ты здесь, среди этого великолепия, смеешь говорить мне про статус? Твой статус висит на вешалках и жрет моль, пока я пашу как проклятый!
— Убери от меня свою рвань! — она оттолкнула его руку с брезгливостью, словно коснулась грязной тряпки. — Если ты такой ничтожный, что не можешь купить себе новый свитер, это не значит, что я должна страдать! Ты мужчина! Ты добытчик! Ты должен обеспечивать, а не ныть над каждым чеком! Не нравится — иди и заработай больше! А мои вещи не смей трогать! Это моё!
Антон замер. Слова эхом отразились от стен, забитых вещами. В воздухе повисла плотная, душная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Он медленно опустил руку. Взгляд его изменился. Из уставшего и расстроенного он стал ледяным и абсолютно пустым. Исчезло желание объяснять, доказывать, взывать к логике. Осталась только холодная ярость человека, который слишком долго терпел.
— Твоё, значит? — переспросил он очень тихо, и от этого тона Марине впервые за вечер стало по-настоящему страшно. — Добытчик, говоришь? Ну что ж. Давай посмотрим, как ты будешь выглядеть без добытчика.
Он решительно шагнул к полке, где аккуратными стопками лежали джемперы из последней коллекции, и одним резким движением смахнул всю стопку на пол. Мягкий кашемир безвольной кучей рассыпался у его ног.
— Что ты делаешь?! — взвизгнула Марина, но в её голосе уже слышалась паника.
— Провожу инвентаризацию, — ответил Антон, хватаясь за следующую стопку. — Глобальную инвентаризацию твоих активов.
Шелковые блузки полетели на пол вслед за кашемиром, создавая пестрый, шуршащий ковер. Антон действовал методично, словно рабочий на конвейере по утилизации брака. Он сгребал вешалки охапками, не глядя на бренды, не заботясь о том, помнется ли тончайшая ткань. Пластик и дерево стучали друг о друга, напоминая сухой треск ломающихся веток.
Марина металась вокруг него, как птица, чье гнездо разоряет хищник. Она пыталась хватать падающие вещи, прижимала их к груди, но их было слишком много.
— Ты сошел с ума! Ты больной! — кричала она, срывая голос. — Это лимитированная коллекция! Это платье от Валентино, его нельзя мять! Остановись, скотина! Ты за это не расплатишься!
Антон остановился только тогда, когда очередная полка опустела. Он тяжело дышал, лицо его пошло красными пятнами, но глаза оставались ясными и злыми. Он пнул ногой гору тряпок, в которой сейчас валялось больше денег, чем стоила квартира его родителей.
— Расплачусь? — рявкнул он, поворачиваясь к жене. — Я уже расплатился, Марина! Своей жизнью, своим здоровьем, своими нервами!
Он схватил с пола ворох какой-то одежды, где болтались не срезанные ценники, и сунул их ей в лицо, заставляя отшатнуться.
— Тебе нечего надеть? У тебя три шкафа забиты тряпками с бирками! А ты требуешь шубу за триста тысяч? Я хожу в одних джинсах два года, пока ты скупаешь новые коллекции! Хочешь шубу — иди работай и покупай сама! Карточку на стол, лавочка закрыта! — кричал муж, вытряхивая содержимое гардеробной на пол.
Последние слова он буквально выплюнул ей в лицо. Марина замерла. Её грудь ходила ходуном, но страх в глазах сменился холодной, расчетливой ненавистью. Она выпрямилась, отбросила спасенное платье на кушетку и скрестила руки на груди.
— Работать? — переспросила она с ледяной усмешкой. — Ты предлагаешь мне пойти работать? Кем? Кассиршей? Офисным планктоном? Ты забыл, кто я? Я женщина, созданная для украшения жизни, а не для пахоты. Ты знал, на ком женился. Ты хотел красивую куклу рядом? Плати за обслуживание. Не тянешь содержание — не надо было брать товар не по зубам.
Эти слова ударили Антона сильнее, чем пощечина. Вся шелуха «семейных ценностей», о которых она любила рассуждать за ужином с друзьями, слетела в один миг. Перед ним стоял не партнер, не любимая женщина, а циничный потребитель, выставляющий счет за свое присутствие.
— Товар, значит? — тихо произнес он. — Хорошо, что ты это сказала. Теперь всё встало на свои места. Только вот у товара есть гарантийный срок и амортизация. А ты, дорогая, стала слишком дорого обходиться в эксплуатации.
Он сделал шаг к ней и протянул руку ладонью вверх.
— Карту. Сюда. Быстро.
Марина инстинктивно прижала сумочку к себе. Это был её спасательный круг, её пропуск в мир, где её любили продавцы-консультанты и администраторы салонов красоты.
— Нет, — отрезала она. — Это моя карта. Она привязана к моему телефону. Ты не посмеешь меня унизить перед подругами. Завтра у меня запись к косметологу, потом ланч с девочками. Чем я буду расплачиваться?
— Мне плевать, — Антон шагнул вплотную. — Хочешь — мой полы в салоне за инъекцию ботокса. Хочешь — проси милостыню у «девочек». Но моих денег там больше не будет. Давай сюда пластик.
— Ты жалкий неудачник! — зашипела она, отступая к стене. — Я найду себе того, кто не будет считать копейки! Настоящего мужчину, а не жлоба вроде тебя! Ты думаешь, ты кому-то нужен со своим пузом и лысиной? Да я терпела тебя только из жалости!
Антон не стал слушать. Он просто вырвал сумочку из её рук. Ремешок больно хлестнул Марину по запястью, она вскрикнула, но не от боли, а от бессильной ярости. Он вытряхнул содержимое на ковер, прямо поверх брендовых шмоток. Помада, ключи, телефон и черный, глянцевый прямоугольник карты Platinum.
Марина бросилась было поднять её, но Антон оказался быстрее. Он наступил на карту тяжелым ботинком, а затем поднял её с пола.
— Это не твоя карта, Марина. Это дополнительная карта к моему счету. И я был идиотом, что не установил на неё лимит в пять тысяч рублей еще пять лет назад.
Он достал телефон, зашел в банковское приложение. Пальцы слегка дрожали, но он быстро нашел нужную строку.
— Что ты делаешь? Не смей! — Марина вцепилась ему в локоть, пытаясь выбить телефон. Её лицо перекосило, маска светской львицы треснула, обнажив животный страх паразита, которого отрывают от донора. — Антон, пожалуйста! Не блокируй! Мне нужно оплатить доставку продуктов завтра! Антон!
Он стряхнул её руку резким движением плеча.
— Продукты я куплю сам. Гречку и курицу. С голоду не умрешь.
На экране высветилось подтверждение: «Карта заблокирована». Антон демонстративно повернул экран к ней. А затем, глядя ей прямо в глаза, переломил пластик пополам. Хруст прозвучал в тишине гардеробной как выстрел. Он бросил обломки к её ногам, в кучу мятого шелка и бархата.
— Всё. Финита. Аттракцион невиданной щедрости закрыт на переучет.
Марина смотрела на обломки карты, как на труп любимого существа. Её губы дрожали, но слез не было. Была только черная, густая ненависть.
— Ты пожалеешь, — прошептала она хрипло. — Ты сдохнешь в одиночестве, Антон. Я уйду, слышишь? Я заберу всё, что смогу унести, и уйду!
— Уноси, — равнодушно бросил он, отворачиваясь. — Только учти, что чемоданы я покупал со своей карты. Так что паковать вещи будешь в мусорные мешки. Их на кухне много, я не жадный.
Он направился к выходу, перешагивая через завалы одежды, которая еще полчаса назад была смыслом её жизни, а теперь валялась под ногами как цветной мусор. Воздух в гардеробной стал спертым, тяжелым, пропитанным злобой и разрушенными иллюзиями. Антон вышел в коридор, чувствуя странную, пугающую легкость. Словно он только что ампутировал гангренозную конечность — больно, страшно, но он знал, что теперь начнет выздоравливать.
Антон вышел в коридор, чувствуя, как спина мокнет под свитером. Адреналин, ударивший в голову минуту назад, начал отступать, оставляя после себя звенящую, ледяную ясность. Он не чувствовал раскаяния. Впервые за годы брака он чувствовал себя хозяином в собственном доме, а не обслуживающим персоналом для капризной принцессы.
Марина выскочила следом. Её лицо пошло красными пятнами, идеальная укладка растрепалась. Она напоминала злую, взъерошенную птицу, которую выгнали из теплой клетки на мороз.
— Ты не посмеешь! — визжала она, хватая его за рукав свитера. — Ты вернешь всё как было! Ты извинишься! Я жена тебе, а не собака, которую можно дрессировать!
Антон остановился и медленно, с брезгливостью отцепил её пальцы от своей одежды.
— Ошибаешься, — спокойно произнес он. — Дрессировка закончилась. Началась оптимизация расходов. И раз уж мы начали, давай закончим прямо сейчас.
Он прошел в спальню. На прикроватной тумбочке, рядом с ночником из муранского стекла, лежал брелок с пушистым розовым помпоном — ключи от её белого «Мерседеса». Марина, поняв его намерение, метнулась наперерез, пытаясь закрыть тумбочку собой.
— Не трогай! Это моя машина! Ты подарил её мне!
— Я подарил тебе право пользоваться ею, — жестко ответил Антон, отодвигая жену плечом так, словно она была предметом мебели. Он сгреб ключи в ладонь. Металл холодил кожу. — Машина оформлена на фирму. Лизинг, страховка, бензин — всё на мне. А поскольку фирма сейчас входит в режим жесткой экономии, служебный транспорт изымается.
— И как я буду передвигаться? — она задыхалась от возмущения. — На автобусе? Ты хочешь, чтобы меня увидели в метро?
— У тебя здоровая печень и крепкие ноги. Ходьба полезна. Или такси «Эконом», если найдешь деньги.
Он сунул ключи в карман джинсов и достал телефон. Марина смотрела на него с ужасом, ожидая нового удара. И он последовал незамедлительно. Антон нашел в контактах номер «Надежда Уборка» и нажал вызов. Громкая связь заполнила комнату гудками.
— Что ты делаешь? — прошептала Марина.
— Алло, Надежда Петровна? — голос Антона был деловым и сухим. — Добрый вечер. Да, это Антон. Извините, что поздно. Завтра приходить не нужно. И послезавтра тоже. Мы отказываемся от ваших услуг. Расчет за этот месяц я переведу вам сейчас. Всего доброго.
Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа ошарашенной женщины. Тишина в спальне стала плотной, как вата.
— Ты уволил домработницу? — Марина осела на край кровати, словно у неё подкосились ноги. — А кто будет убирать триста метров? Кто будет гладить? Кто будет мыть окна?
— Ты, — просто ответил Антон. — Ты же любишь этот дом? Ты же хозяйка? Вот и хозяйствуй. У тебя теперь уйма свободного времени. Шопинга нет, салонов нет, встреч с подругами в ресторанах за мой счет — тоже нет. Тряпку в руки — и вперед. Средства для мытья полов в кладовке.
Марина смотрела на свои ухоженные руки с дорогим маникюром, потом на мужа. В её глазах плескалась смесь ненависти и искреннего непонимания, как её уютный, безопасный мир мог рухнуть за один вечер.
— Ты садист, — выплюнула она. — Ты наслаждаешься этим. Ты мстишь мне за то, что я лучше тебя. За то, что я красивая, а ты — обычный.
— Я не мщу, Марина. Я просто перекрываю кислород паразиту, — Антон подошел к шкафу в спальне, достал подушку и одеяло. — И последнее. Мальдивы в ноябре отменяются. Бронь я снял еще утром, когда увидел счет за твою очередную «инвестицию в гардероб». Деньги пойдут на перекрытие крыши.
— Ты... ты чудовище, — прошептала она, и по её щеке поползла злая, черная от туши слеза. — Я ненавижу тебя. Будь ты проклят со своей крышей, со своими деньгами и со своей жадностью!
Антон перекинул постельное белье через плечо. Он выглядел уставшим, постаревшим на десять лет, но абсолютно непоколебимым.
— Взаимно, дорогая. Взаимно. Спишь ты здесь. Я переезжаю в гостевую на первом этаже. Дверь я запру, так что не трудись ломиться с истериками. Кухня общая, продукты в холодильнике — по списку. Захочешь деликатесов — заработай.
Он направился к выходу, но в дверях остановился и обернулся. Марина сидела на кровати посреди роскошной спальни, окруженная вещами, которые больше не имели смысла. Без денег, без машины, без прислуги, она вдруг стала выглядеть маленькой и жалкой. Но жалости в нем не было.
— И убери тот бардак в гардеробной, — бросил он холодно. — Если завтра к вечеру я увижу хоть одну тряпку на полу, я соберу всё в мешки и отвезу в церковь для малоимущих. Может, хоть там твои «Валентино» принесут кому-то реальную пользу.
Дверь за ним закрылась. Щелкнул замок. Марина осталась одна в тишине огромного дома, который вдруг стал для неё золотой клеткой с отключенным отоплением. Она сидела неподвижно, слушая, как внизу удаляются шаги человека, которого она считала своим бездонным кошельком. Теперь она знала: это была не ссора. Это был конец. И впереди её ждала долгая, холодная зима в старой шубе, в которой, как оказалось, больше некуда пойти…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ