— Эта квартира теперь и моя тоже, я здесь три года прописан! — Вышвырнула зятя вместе с дверной личинкой.
– Ты, мамаша, рот-то прикрой. Эта квартира теперь и моя тоже, я здесь три года прописан! По закону имею право. Так что иди, чаю попей и успокойся, пока я добрый. А если будешь вякать, я сюда еще и своих родителей пропишу, места всем хватит!
Игорь стоял посреди моей кухни, развалившись на стуле так, будто он тут как минимум арабский шейх. В воздухе висел тяжелый, кислый запах перегара и дешевых сигарет — опять дымил в форточку, хотя я сто раз запрещала. На столе валялись крошки от батона и липкое пятно от пролитого варенья. Холодильник за спиной натужно гудел, как будто собирался взорваться. Я стояла с чайником в руках, и когда эта фраза вылетела из его самодовольной пасти, рука мелко задрожала. Горячая вода плеснула мимо кружки, прямо на мои пальцы. Больно. Но я даже не пикнула. Просто смотрела, как краснеет кожа, и чувствовала, что внутри меня что-то окончательно, с хрустом, переломилось.
(Здрасьте-приехали. Пригрела змеюку на груди. Офигеть просто. Три года прописан он, посмотрите на него!)
– В смысле — твоя, Игорек? — голос мой прозвучал как-то неестественно тихо. — Ты ничего не попутал? Ты сюда пришел с одной спортивной сумкой, в которой даже сменных трусов не было. Ты здесь три года живешь на всем готовом, ешь мой суп, спишь на моих простынях и палец о палец не ударил, чтобы хоть кран починить. Какое ты право имеешь?
– Обыкновенное! Юридическое! — Игорь нагло ухмыльнулся и вытащил из моей пачки последнюю сигарету. — Прописка дает право проживания. А раз я тут живу, значит, имею право голоса. И вообще, Ленка беременна, так что готовь вторую комнату под детскую. Свои швейные машинки на помойку выкинешь, не велика потеря. Нам пространство нужно. Семья расширяется, соображать надо!
Он щелкнул зажигалкой, и облако едкого дыма поплыло к потолку. Я смотрела на его лоснящуюся морду и понимала: достучаться не получится. В его больном мозгу всё сложилось идеально. Он — герой, он — отец семейства, а я — так, обслуживающий персонал и досадное приложение к квадратным метрам.
– Семья расширяется... — я медленно поставила чайник на плиту. — А ты на что эту семью кормить собираешься? Ты когда в последний раз зарплату домой приносил, «хозяин»? Три месяца назад? И ту Ленка на твои же долги в микрозаймах спустила.
– Ой, не начинай свою волынку! — Игорь вскочил, стул с противным скрежетом отлетел к стене. — У меня временные трудности! Сейчас бизнес попрет, я вообще эту конуру выкуплю и тебя в дом престарелых сдам, чтоб не отсвечивала. Мама была права, ты — змея подколодная. Только о деньгах и думаешь! А как же родственные узы? Мы же семья!
Семья. Слово-то какое красивое. Прикинь, да?
Я эту квартиру выгрызала у жизни зубами. Десять лет на двух работах. Днем в архиве пылью дышала, а по вечерам и ночам заказы на пошив брала. Спина до сих пор колом стоит, как вспомню те ночные смены за машинкой. Глаза слезились, пальцы иголками исколоты в кровь. Каждая плиточка в ванной, каждый сантиметр ламината — это мои недосыпы, мои слезы и мои отложенные на «черный день» копейки. Я себе лишнего яблока не покупала, пока дочку растила. Сапоги четвертую зиму ношу, клею их суперклеем втихую, чтобы Ленка не видела и не расстраивалась.
А Игорь? Короче, нарисовался — не сотрешь. Ленка его притащила три года назад. «Мамочка, он непризнанный гений, ему просто не везет». Ну, я и пожалела. Пустила. Прописала, дура старая, чтобы он на нормальную работу устроиться мог. И вот она, благодарность.
– Игорь, послушай меня внимательно, — я старалась дышать ровно, хотя в груди всё клокотало. — Я тебя по-хорошему просила съехать еще неделю назад. Вы с Леной молодые, снимайте жилье, стройте свой быт. Я хочу на старости лет в тишине пожить.
– А я тебе еще раз говорю — хрен тебе! — он нагло шагнул ко мне, обдав вонью застарелого курева. — Никуда я не пойду. И Ленку не пущу. Ты нам должна! Ты мать, ты обязана обеспечить ребенка жильем! Так что завали хлебало и иди щи вари, пока я тебе не объяснил по-другому, кто тут главный.
В этот момент в прихожей звякнули ключи. Ленка вернулась из женской консультации. Бледная, уставшая, живот уже заметно выпирает. Увидела нас, и по лицу сразу видно — сейчас опять в слезы ударится.
– Мам, Игорь, ну вы чего снова? — она прислонилась к косяку, тяжело дыша.
– Да вот, мать твоя совсем кукухой поехала! — Игорь тут же переменился в лице, изобразил праведный гнев. — Выгоняет нас на улицу! Беременную жену в никуда! Ты представляешь, какая она эгоистка? Ей лишние метры важнее внука!
Ленка посмотрела на меня с такой невыносимой обидой, что я чуть не задохнулась.
– Мам, ну правда... Куда мы пойдем? У Игоря сейчас с деньгами туго, а ты... тебе же правда не жалко?
– Мне не жалко, доченька, — я медленно вытерла руки о фартук. — Мне просто дышать хочется в собственном доме. Без перегара и вечного вранья.
– Слышала? — Игорь победно взглянул на жену. — Она нас за людей не считает. Всё, Лен, иди ложись, я сам разберусь. Мамаша, ключи от второй комнаты гони, я там замок менять буду, нам приватность нужна.
И тут меня накрыло. Точка кипения. Кульминация моего бесконечного терпения. Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулаки.
– Ключи хочешь? — я усмехнулась. — Будут тебе ключи.
Я прошла в свою комнату. Достала из сейфа папку с документами. Выписка из ЕГРН, дарственная от бабушки, паспорт. И еще одну бумажку, которую я подготовила заранее, как чувствовала.
– Игорь, — я вернулась на кухню. — Видишь это? Квартира — моя собственность. Целиком. И приобретена она была до того, как ты в нашей жизни нарисовался. А вот это — заявление в полицию и уведомление о расторжении договора безвозмездного пользования. Ты здесь никто. Твоя прописка — это просто штамп, который я аннулирую в суде за два заседания. Но ждать я не буду.
– Да ты... да ты блефуешь! — Игорь заметно побледнел, его наглая ухмылка сползла, обнажив мелкие, крысиные зубы. — Ты не посмеешь!
– Ошибаешься.
Я достала телефон и нажала кнопку быстрого набора.
– Алло, дежурная часть? У меня в квартире посторонний человек, ведет себя агрессивно, угрожает. Да, адрес... Жду.
Игорь кинулся ко мне, попытался вырвать телефон, но я отступила за стол. Ленка закричала, вцепилась ему в руку.
– Игорь, не надо! Мама, зачем ты так?!
– Затем, Лена, что я не хочу, чтобы мой внук рос в атмосфере, где его отца-паразита считают хозяином жизни за чужой счет.
Полиция приехала быстро. Видимо, наряд был где-то рядом. Лязг ключа в замке (я сама открыла), двое парней в форме зашли в прихожую. Запахло хлоркой от их формы и холодным ветром с улицы.
– Что случилось? — спросил один, мельком глянув на Игоря, который тут же сдулся и втянул голову в плечи.
– Вот этот гражданин отказывается покидать мое жилье, — я протянула документы. — Угрожает, портит имущество. Я собственник. Он здесь никто.
– Слышь, командир, да я прописан! — завел свою старую песню зятек, но голос у него уже дрожал.
– Прописка права собственности не дает, — отрезал полицейский, внимательно изучая выписку. — Гражданин, собирайте вещи. По-хорошему. Или поедем в отделение для выяснения личности и составления протокола.
Надо было видеть лицо Игоря в этот момент. Глаза бегают, рожа серая, пот по лбу течет. Куда делся великий бизнесмен? Куда пропал хозяин жизни? Стоит, губы трясутся. (Офигеть герой. Как только припекло, так сразу в кусты.)
– Лен, ну ты чего молчишь?! — взвизгнул он. — Твою мать в тюрьму надо, она нас разлучает!
Но Ленка молчала. Она сидела на табуретке, обхватив живот руками, и смотрела на него так, будто впервые увидела. Видимо, даже до её влюбленного мозга начало доходить, что за «гения» она в дом притащила.
– Собирайся, Игорь, — тихо сказала она. — Мама права. Нам нельзя здесь оставаться.
– Ты... ты тоже против меня?! — он замахнулся было на нее, но полицейский тут же перехватил его руку.
– Так, гражданин, руки убрали! Быстро вещи в охапку и на выход!
Двадцать минут длился этот позор. Игорь кидал свои шмотки в ту самую спортивную сумку, с которой пришел. Кидал не глядя, комкая рубашки, которые я ему сама гладила. Хватал какие-то мои вещи — зарядку от телефона, полотенце. Я не спорила. Пусть забирает, лишь бы глаза мои его больше не видели.
Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала такую пустоту, что на секунду забыла, как дышать. Ленка ушла с ним. Сказала: «Я его не брошу, он отец моего ребенка». Ну что ж. Это её выбор. Её крест. Я сделала всё, что могла.
Я вышла в коридор. Достала из ящика инструменты. Старая личинка замка поддалась легко. Я вставила новую. Лязг металла был самым приятным звуком за последние три года. Щелк-щелк. Всё. Теперь мой замок — мои правила.
Вернулась на кухню. Вымыла стол. Тщательно, с содой, смывая это липкое пятно от варенья и запах его сигарет. Открыла окно настежь. Морозный воздух ворвался в комнату, выметая остатки чужой жизни.
Я налила себе чаю. Нормального, из красивой чашки, которую прятала в серванте «для гостей». Села у окна. Тишина. Гудение холодильника теперь казалось уютным, а не раздражающим.
Слышно было, как на улице визжат тормоза и смеются прохожие. В доме было спокойно. Чисто. Мои швейные машинки стояли на своих местах, и завтра я снова сяду за работу. Но теперь я буду шить не для того, чтобы прокормить здорового лба, а для себя. И для внука, когда придет время.
Прикинь, а мне ведь совсем не страшно. И не стыдно. Пустота в квартире — это не одиночество. Это пространство для жизни.
Лучше быть одной, чем с крысой, которая жрет твою душу и считает твои труды своей законной добычей. Халява кончилась. Точка.
А вы бы позволили прописанному родственнику диктовать условия в вашем доме? Где заканчивается помощь близким и начинается откровенная наглость?