Людмила всегда считала себя терпеливым человеком — эта мысль была для неё чем-то вроде щита, за который можно было спрятаться, когда мир норовил ударить побольнее.
Она могла выслушать коллег, которые третий раз за день плакались в её служебный кабинет на начальство и несправедливую судьбу, кивая с застывшей улыбкой. Могла молча принять хамство уставшей продавщицы в пятничном супермаркете, сжав в руке кошелёк.
Даже когда Игорь, её собственный муж, в очередной раз забывал о годовщине их скромной свадьбы, она лишь стискивала зубы, пряча обиду куда-то глубоко внутрь, туда, где скапливалось всё, что она терпела. Она думала, что терпение её — бездонно, как старый колодец.
Но в тот день, она с леденящей ясностью осознала: у терпения есть предел. И этот предел, острый и бездушный, имел форму напечатанного на принтере списка, который она сейчас держала в дрожащих пальцах.
Они с Игорем поженились три года назад, и свадьба их была тихой, почти домашней — зато эта однокомнатная квартира на окраине города была настоящей, их крепостью, пусть и крохотной. Двадцать восемь квадратных метров, купленных в ипотеку ещё до знакомства с Игорем, — её личный подвиг, её Альбион.
Она работала менеджером в страховой компании, выжимая из себя около семидесяти тысяч, и каждый месяц тридцать пять из них безропотно уходили банку, словно дань какому-то жестокому божеству. Игорь трудился инженером на заводе, его пятьдесят тысяч растворялись в коммунальных квитанциях, продуктах и процентах по кредиту на его старенькую «Ладу». Жили небогато, но своим, как они любили повторять, умом, и в этой фразе была гордость, хрупкая, как первый лёд.
Свекровь, Ираида Макаровна, была явлением сезонным, дозированным. Раз в два месяца она приезжала из своего городка за триста километров, нагруженная банками с вареньем и критикой, гостила пару дней и исчезала, оставляя после себя лёгкое смятение и ощущение, что ты всё делаешь не так. «Игорёчек, — вздыхала она, осматривая потолок, — как же ты здесь умещаешься в такой крохотной квартирке?» При этом её собственная трёхкомнатная хрущёвка пустовала, наглухо запертая. Ираида Макаровна жила одна, вязала носки на продажу и получала пенсию в двадцать три тысячи, что, впрочем, не мешало ей чувствовать себя знатоком жизни вселенского масштаба.
Всё рухнуло в марте. Игорь пришёл с работы мрачнее предгрозовой тучи и, не снимая куртки, произнёс: «Маме нужна операция». У Людмилы ёкнуло сердце — всё-таки женщине за шестьдесят, здоровье — не железное. Оказалось, ничего смертельного — варикоз, плановое вмешательство, но восстановление, как настаивала свекровь, долгое и мучительное. В тот же вечер раздался звонок. «Мне не на кого опереться, — голос Ираиды Макаровны звучал слабо и трагически. — Я совсем одна. Не могу ли я… пожить у вас пару месяцев?» «Пару месяцев, — как эхо, повторил Игорь, глядя на Людмилу умоляющими, по-собачьи преданными глазами. — Но она же мама. Она одна».
Людмила обвела взглядом их крепость: диван, служивший кроватью, узкий проход на кухню, где они с Игорем постоянно сталкивались локтями, забитый шкаф. Каждый сантиметр здесь был их, пропахший их жизнью. «Хорошо, — выдавила она, чувствуя, как подписывает какой-то приговор. — Только на два месяца. Чётко».
Ираида Макаровна прибыла в апреле с таким количеством багажа, будто собиралась покорять Сибирь. Три чемодана, две сумки и картонная коробка, из которой громыхали кастрюли. «Вот, привезла свои, — бодро объявила она, переступая порог. — А то у вас тут всё такое…» Она многозначительно скривила губы, не закончив, но слово «несерьёзное» повисло в воздухе, как тяжёлый запах старых вещей. Операцию она перенесла в местной больнице, всё прошло успешно, и через пять дней её выписали. «Домой», — сказали врачи. И «домом» для неё, разумеется, оказалась квартира Людмилы.
С первого же вечера Ираида Макаровна заняла диван, объявив его зоной своего лечебного покоя. «Мне больно ходить, — сказала она, укрываясь пледом. — Вам, молодые, на раскладушке спать придётся. Это временно». Игорь, виновато мигая, шептал Людмиле уже в темноте, на скрипучей раскладушке, впивающейся в бока: «Терпи, ей правда больно. Она же мать». И Людмила терпела.
Она вставала в шесть утра, готовила завтрак, мчалась на работу, возвращалась в семь вечера и застывала на пороге кухни в немом изумлении. Свекровь, которой было «больно ходить», бодро стояла у плиты, помешивая борщ. «Я попробовала твоё вчерашнее рагу, — бросала она через плечо, и в её голосе звенела непоколебимая уверенность судьи. — Несъедобно. Игорю нужно нормальное мужское питание. Он же работает, сил теряет».
Неделя слилась со следующей, и Ираида Макаровна обживалась с методичностью оккупанта. Она передвигала мебель («Так энергия лучше течёт!»), без спроса выкинула половину Людмилиных косметических баночек в мусорное ведро («Зачем тебе пять кремов? Одно мыло и детский крем — всё, что нужно женщине!»), и начала читать бесконечные лекции. «Пол нужно мыть не так, — поучала она. — И вещи складывать иначе. И с мужем разговариваешь ты слишком резко, Людочка».
Она снимала очки и смотрела на невестку поверх стёкол, взглядом, полным жалости и превосходства. «Мужчины любят мягкость. Вот я с Игорёшкиным отцом всегда была шелковая, лапушка. Он за это меня на руках носил». Игорь на эти монологи только глухо поддакивал, уткнувшись в тарелку, стараясь не встречаться глазами ни с матерью, ни с женой. А Людмила молчала, чувствуя, как в её груди медленно, твёрдо и неумолимо, будто лёд на реке, нарастает холодная, молчаливая ярость.
К концу мая стало кристально ясно, что «два месяца» — всего лишь фигура речи, наивная надежда, которую Ираида Макаровна и не думала оправдывать. Она чувствовала себя превосходно: ходила в магазины, завела знакомства с соседками, нашла в городе каких-то старых подруг и каждый вечер с полным правом хозяйки занимала диван перед телевизором, погружаясь в мир сериалов. «Мам, — осмелился как-то Игорь, осторожно, словно подбираясь к спящему тигру. — Может, тебе уже домой пора? Там и просторнее, и тебе свои стены лечить будут».
Свекровь повернулась к нему медленно, и в её глазах вспыхнула такая беспросветная драматическая обида, будто он предложил ей выпить яду. «Домой?! Ты хочешь, чтобы твоя мать, которая жизнь за тебя отдала, одна в четырёх стенах подыхала? Всё, я всё поняла. Всю душу в тебя вложила, а ты… выгоняешь».
Игорь сдулся на глазах, превратившись в испуганного мальчишку, и только бормотал: «Да нет, мам, я не это…». Людмила наблюдала за этой сценой, стоя в дверном проёме, и чувствовала, как тот самый холодный лёд внутри достигает критической толщины. Она поняла. Поняла окончательно. Эта женщина не уедет. Никогда.
Июнь выдался невыносимо жарким, и Людмила возвращалась с работы выжатой, как тряпка. Её единственным желанием было рухнуть на диван, закрыть глаза и замереть, но диван, разумеется, был занят. Ираида Макаровна возлежала на нём, как римская патрицианка, обмахиваясь раскрытой газетой и не отрывая взгляда от телевизора, где лилась мелодраматическая музыка. «Людочка, милая, — произносила она, не поворачивая головы. — Сделай-ка чайку, совсем сохну. Да покрепче».
И Людмила, натянув маску безразличия на лицо, шла на кухню, заваривала чай, приносила его в комнату, а потом садилась на жёсткий кухонный табурет — потому что оба стула были завалены вязанием, газетами и лекарствами свекрови. Игорь всё чаще задерживался на работе, брал сверхурочные. «Деньги нужны, — бурчал он, избегая её взгляда. — Всем нужны». Но Людмила-то знала правду: он просто боялся приходить домой. Боялся этой давящей, удушающей атмосферы, которую создала его мать.
И в один из таких вечеров, когда Ираида Макаровна, допив чай, протянула ей пустую чашку со словами: «Убери, дорогая, да и пол на кухне сегодня что-то липкий», а Игорь только потупился, уткнувшись в телефон, — в Людмиле что-то громко, окончательно щёлкнуло.
Она молча взяла чашку, отнесла на кухню и, вместо того чтобы мыть, села за ноутбук. Она открыла чистый документ и начала печатать. Быстро, отрывисто, без оглядки. Список. Не требований даже. Констатаций. Фактов. Правил войны, которую ей объявили. И когда принтер выплюнул последнюю строчку, она взяла тёплый лист, вышла в комнату, где её муж и его мать мирно смотрели телевизор, и положила лист на журнальный столик, прямо между ними.
Тишина, которая повисла после того, как Людмила положила на стол свой собственный, отчаянный список, была густой и звенящей, будто воздух перед ударом грома. Но грома не последовало. Игорь лишь испуганно покосился на листок, потом на мать, и снова уткнулся в экран телефона, делая вид, что ничего не произошло. Ираида Макаровна фыркнула, прочтя первые строчки, и демонстративно переключила канал.
Война была объявлена, но враг отказался её признавать. Людмила подозревала, что Игорь задерживается на работе не только из-за денег — он просто не хотел возвращаться в этот ад, в эту квартиру-скороварку, где каждая минута была отравлена тихим противостоянием. Она и его не винила. Чёрт возьми, она и сама бы не возвращалась, если бы могла, убежала бы куда глаза глядят, лишь бы не слышать этот голос, не чувствовать на себе этот оценивающий, ледяной взгляд.
И вот, в середине июня, в этой натянутой до предела тишине, случился первый, по-настоящему серьёзный конфликт, который переступил грань бытовых уколов и вошёл в священное, в личное. Людмила, сбросив туфли в прихожей, потянулась к шкафу — ей завтра предстояла важная встреча, и она мысленно уже примеряла вещи. Но её пальцы нащупали пустоту на вешалке.
Сердце ёкнуло. Она метнулась в комнату и застыла, как вкопанная. В тазу с мутной водой, стоявшем посреди кухни, безвольно плавало её платье. Не просто платье. То самое, цвета слоновой кости, из тончайшего итальянского шёлка, в котором она три года назад сказала «да». Платье-воспоминание, платье-талисман, которое висело в чехле в самом дальнем углу шкафа.
«Постирала, — раздался за её спиной ровный, деловитый голос Ираиды Макаровны. — Висело, пылью покрывалось. Белое же, аж желтизной повеяло».
Людмила почувствовала, как по спине пробежала сухая, колючая дрожь. Она обернулась, и голос её, когда она заговорила, был тихим и прерывистым от ужаса. «Его… его нельзя стирать в машинке. Оно шёлковое. Его только в химчистку…»
«Я и не в машинке, — парировала свекровь, вытирая руки об фартук. — Вручную, с хозяйственным мылом. Отличное средство, все пятна отмывает. Чего ты кричишь-то?»
Но Людмила уже не слышала. Она подошла к тазу и осторожно, будто касаясь раны, подняла мокрый, тяжёлый комок ткани. Шёлк, некогда нежный и упругий, теперь безжизненно обвис, покрылся грубыми разводами и сел. Швы в нескольких местах разошлись, обнажая потрёпанные нитки. От былой красоты не осталось и следа. И по лицу Людмилы, которое она старалась держать каменным, покатились предательские, горячие слёзы. Они капали прямо на испорченный шёлк, сливаясь с мыльной водой.
Свекровь наблюдала за этой сценой с искренним, неподдельным удивлением, будто не понимала, из-за чего весь этот театр. Когда вечером пришёл Игорь, она тут же обратилась к нему, как к третейскому судье: «Игорёчек, скажи ей, объясни. Я ж хотела, как лучше! Помочь невестке, порядок навести. А она… слёзы льёт, будто я не знаю, что сделала».
Игорь замер на пороге, его взгляд метнулся от матери к жене, застывшей с мокрым комком в руках, и обратно. В его глазах бушевала война — долга, страха, вины. «Люд… — начал он и сдался, опустив плечи. — Но мама… она же действительно хотела помочь. Она не со зла».
Этих слов было достаточно. Людмила развернулась, не сказав ни слова, и ушла в ванную. Щёлкнул замок. Она села на холодный краешек ванны, прижала к лицу руки, пропитанные запахом хозяйственного мыла, и разрешила себе тихо, в полную силу, разрыдаться. Чтобы никто не слышал. Чтобы не дать им этой победы.
После этого дня в ней что-то окончательно и бесповоротно сломалось, перегорело, как предохранитель. Внутри воцарилась пустота, холодная и спокойная. Она больше не старалась быть вежливой, не пыталась улыбаться.
На комментарии свекрови отвечала односложно, сухо, а чаще просто игнорировала, проходя мимо, как мимо предмета мебели. Ираида Макаровна это прекрасно чувствовала, и её тихое раздражение стало перерастать в ядовитую, открытую злобу. Её монологи, которые раньше велись «в пространство», теперь стали адресными.
«Да, милая, приезжай в гости, — говорила она в телефон своей подруге, сидя в трёх метрах от Людмилы и нарочито громко. — Только у нас тут, в этой клетушке, не развернуться… Да, с невесткой. Ну что ж, Игорёчек мой женился неудачно, что поделать. Холодная она какая-то, неласковая. И готовить не умеет — одно разочарование. И дома, сама видишь, вечный бардак, хоть я и бьюсь как рыба об лёд».
Людмила в такие моменты лишь крепче сжимала челюсти, так что сводило скулы, и молчала. Она больше не плакала. Она ждала. Чего — сама не знала. Какой-то последней капли, точки невозврата, взрыва, который должен был неминуемо произойти в этой адской жаре.
Июль вломился в город раскалённой кувалдой. За тридцать. В их квартирке на последнем, пятом этаже, с окнами на солнечную сторону, стало нечем дышать. Воздух был густым, спёртым, словно вата, пропитанная запахом старой еды и дешёвого одеколона свекрови. Кондиционера не было и в помине.
Людмила просыпалась в липкой луже собственного пота на ненавистной раскладушке, её голова гудела, и всё, что она могла сделать — это механически собраться и бежать на работу, в прохладный, кондиционированный офис, чтобы вечером снова вернуться в этот духовой шкаф.
Ираида Макаровна же, наоборот, словно расцвела в этом пекле. О ноге и «болезненном восстановлении» не было и речи. Она бодро сновала по квартире, её энергия, казалось, только умножались от духоты.
Она готовила на плите борщи и жаркое, усугубляя жару, тщательно убирала, вытирая пыль с каждой поверхности, и снова и снова переставляла вещи, окончательно стирая следы Людмилиного присутствия. Она вела себя так, будто это её законная вотчина, а Людмила — назойливая, временная приживалка.
И однажды, вернувшись, Людмила увидела это. Её книжная полка — не просто полка, а целый мир, собранный по книжке с институтских времён, Толстой, Булгаков, современная проза, учебники по психологии — была пуста. Книги аккуратной стопкой лежали в картонной коробке из-под обуви, стоявшей рядом на полу. А на освободившемся месте красовались три эмалированные кастрюли свекрови.
«Зачем тебе столько хлама? — пояснила Ираида Макаровна, увидев её окаменевший взгляд. — Место зря занимают. Пыль собирают. А вот кастрюли — вещь полезная, всегда под рукой должны быть».
«Это… мои книги, — прошипела Людмила, и её голос прозвучал тонко и звеняще, как надтреснутое стекло. — Мои. Вы не имели права.»
«Ну и что? — пожала плечами свекровь. — Читала уже, поди. Повторенье — мать ученья, а третий раз — уже моветон». Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её глаза сузились до щелочек. «Твои? А мой сын здесь не живёт, что ли? А я — его мать. Значит, и моя квартира тоже. Всё общее.»
Людмила открыла рот, чтобы что-то крикнуть, выплеснуть всю накопившуюся горечь, но… закрыла. Спорить было бесполезно. Бессмысленно. Она молча наклонилась, с трудом подняла тяжёлую коробку и, не сказав больше ни слова, вышла из квартиры. Она отнесла свои книги к соседке напротив, пожилой и понимающей женщине, и попросила сохранить их. «Хоть на время», — добавила она глухо, сама, не веря, что это «время» когда-нибудь кончится.
Вечером она попыталась поговорить с Игорем. Последняя, отчаянная попытка достучаться. «Игорь, — начала она, когда они оказались одни на кухне. — Это не может так продолжаться. Она выкинула мои книги. Мои!»
Игорь, ссутулившись над стаканом воды, лишь устало, раздражённо махнул рукой. «Людк, ну хватит уже! Потерпи ещё немного. Все мы люди, все живём.»
«Сколько?! — её голос, против воли, сорвался на повышенные тона. — Немного? Месяц? Год? Десять лет?! Ты понимаешь, что твоя мать уже не гость? Она захватила нашу квартиру! Нашу с тобой жизнь!»
«Не ори! — рявкнул он, стукнув стаканом по столу. — Хватит истерик! Она же… она пожилой человек.»
«Она здоровый человек! — выкрикнула Людмила. — Здорова, как бык! Она по магазинам бегает, полы моет, в гости ходит! Операция — это был просто предлог!»
Игорь посмотрел на неё таким взглядом — с примесью страха, раздражения и какой-то животной покорности, — будто она предлагала выкинуть его мать с балкона. «Она моя мать, — произнёс он отчётливо, отчеканивая каждое слово. — И точка. Терпи.»
Людмила отступила на шаг. Всё. Она поняла. Она проиграла эту битву ещё в марте, когда сказала то роковое «хорошо». Она повернулась, ушла в комнату, легла на скрипучую раскладушку, повернулась лицом к стене и не сказала мужу больше ни слова до самого утра. Говорить было не о чем.
Утро 20 июля не предвещало ничего, кроме очередного дня в аду. Всё было как обычно: духота, от которой сразу же выступал пот, стоячий кофе, выпитый на кухне у окна, потому что единственный стул, как всегда, занимала свекровь, неспешно доедавшая свою кашу. Людмила, уже одетая, торопилась на выход, чтобы хоть на секунду раньше вырваться из этого плена.
«Людочка, подожди-ка, — вдруг, неожиданно мягко, произнесла Ираида Макаровна.
Людмила, уже взявшись за ручку двери, обернулась. Взгляд её был пустым.
Свекровь что-то искала в своей вязаной сумке, и вот — протянула ей два листа бумаги, аккуратно сложенных пополам. Бумага была ещё тёплой, будто только что из принтера. Мелкий, убористый шрифт покрывал её от края до края.
«Вот, на, список составила, — объявила Ираида Макаровна с деловым, даже довольным видом. — Я тут долго думала, раз уж я теперь здесь живу постоянно, надо во всём порядок навести. Для семьи же. Игорёчку, ты сама понимаешь, нужна жена правильная, хозяйственная, чтобы глаз радовался. Ну, ты у нас пока, конечно, не очень… Но научиться можно! Вот я и расписала для тебя подробненько, как жить дальше. Чтобы всем хорошо было.»
Людмила, движимая каким-то гипнотическим, леденящим любопытством, взяла листы. Она развернула их и прочла заголовок, напечатанный жирным шрифтом: «Распорядок дня и основы ведения домашнего хозяйства для Людмилы». А ниже, по пунктам:
5:30 — Подъём. Проветривание квартиры.
7:00 — Завтрак для Игоря на столе. Обязательно: овсяная каша на молоке, яичница из двух яиц, бутерброды с сыром и маслом.
Одежда: Отказ от брюк и джинсов как от неприличной одежды. Только юбки ниже колена или платья скромного покроя. Дома — фартук.
Причёска: Волосы должны быть аккуратно собраны в пучок или косу. Распущенные волосы — признак распущенности нравов и неопрятности.
Обед (готовится с утра): Первое (суп на мясном бульоне), второе (гарнир + мясо/рыба), салат из свежих овощей, компот из сухофруктов. Обязательно.
Список продолжался. Две полные страницы. Что готовить на ужин (никаких полуфабрикатов!), как и когда делать влажную уборку (ежедневно, с мытьём полов через день), как разговаривать с мужем («тихим, ласковым голосом, без повышенных тонов и неуместных вопросов о работе»), как встречать его с работы («встречать у дверей, помочь снять обувь, предложить тапочки и чай»), какие передачи можно смотреть по телевизору («новости, кулинарные шоу, добрые сериалы о семье, развлекательные программы — под запретом»). Это был не список. Это был устав. Устав тюрьмы, где Людмиле отводилась роль бессловесной, идеально функционирующей прислуги. И главным надзирателем была та, что сейчас смотрела на неё с ожиданием одобрения в глазах.
Людмила подняла глаза с мелкого, удушающего шрифта и встретила взгляд свекрови. Та сидела на своём законном стуле, сложив руки на коленях, с довольным, даже торжествующим видом. В уголках её губ играла лёгкая улыбка, а во взгляде читалось твёрдое ожидание — не просто понимания, а благодарности. Благодарности за науку, за заботу, за этот подробнейший план по превращению невестки в идеальную тень.
«Ты это… серьёзно?» — спросила Людмила так тихо, что слова почти потонули в гуле уличного трафика за окном. Её собственный голос показался ей чужим, доносящимся из какой-то глубокой, забетонированной шахты внутри неё.
«А как же! Конечно, серьёзно, — оживилась Ираида Макаровна, разводя руками. — Я тебе добра желаю, милая! Хочу, чтобы в семье всё ладно было. Игорёк-то мой привык к порядку, к заботе, а ты тут… свои вольности разводишь. Вон вчера, к примеру, вообще ужин не готовила, сказала, заказывайте доставку. Это ж как нужно семью не любить, чтобы родному мужу сухомятку какую-то предлагать?»
«Я вчера до девяти вечера на отчётах торчала, — отозвалась Людмила всё тем же плоским, безжизненным тоном. — У меня был дедлайн.»
«И что? — парировала свекровь, и в её голосе зазвенела непоколебимая уверенность поколений. — Я в твои годы с двух работ приходила — и на заводе, и по хозяйству, и всё успевала! И детям обед, и мужу ужин, и дом — блеск! Не было тогда этих ваших «дедлайнов», была совесть!»
Людмила не стала спорить. Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, сложила оба листа пополам, затем ещё раз, превратив их в плотный, горящий прямоугольник. Потом сунула этот свод законов в карман своих рабочих брюк. Глаза её были сухими и пустыми. «Спасибо, — произнесла она, глядя куда-то мимо свекрови, в стену. — Учту.»
Ираида Макаровна просияла, будто только что получила орден за материнский подвиг. «Вот и умница! Видишь, как хорошо поговорили по-хорошему?»
Людмила молча вышла из квартиры, не оглядываясь. Она села в душный автобус, где люди, слипшиеся от жары, молча терпели свою участь. Доехала до офиса, прошла в свой кабинет, села за компьютер, нажала кнопку включения.
Монитор зажурчал, засветился привычной заставкой. Но Людмила не открыла ни одного файла, не проверила почту. Она просто сидела, уставившись в мерцающий экран, в котором отражалось её собственное бледное, отрешённое лицо. В голове не было мыслей, был только гул — гул тишины после взрыва, который уже произошёл внутри.
«Надо что-то делать, — промелькнуло где-то на задворках сознания. И не „надо“ как обязательство, а „надо“ как закон физики, как необходимость сделать вдох после долгой задержки под водой. И в этот самый момент, глядя на своё отражение в тёмном экране, она всё поняла. Абсолютно, кристально ясно. Не было ни злости, ни истерики, ни даже облегчения. Была только холодная, неопровержимая ясность. Как диагноз. Как приговор. Как дорожная карта, которую она, наконец, смогла разглядеть.
Вечером того же дня Людмила вернулась домой в шесть. Необычайно рано. Она отпросилась с работы, сославшись на плохое самочувствие, и в этой лжи не было ни капли угрызений совести.
Ираида Макаровна как раз смотрела свой бесконечный сериал, развалившись на диване — на их с Игорем диване — и с хрустом доедала печенье из Людмилиной личной, припрятанной за крупами заначки. «А, пришла! — бросила она, не отрывая взгляда от телеэкрана, где героиня рыдала в подушку. — Ну, давай, готовь ужин, Игорёк скоро с голоду помрёт. И не забудь, список я тебе дала, там всё написано. С сегодняшнего дня, считай, живём по-новому, по правильному.»
Людмила не ответила. Она прошла мимо, в крохотную прихожую, где пахло нафталином и чужими духами. Открыла дверцу старого шкафа-купе и, не церемонясь, вытащила оттуда три чемодана свекрови один за другим. Они грохнулись на линолеум, поднимая пыль.
«Ты… что это делаешь?» — голос Ираиды Макаровны стал настороженным, в нём появилась металлическая нотка.
Людмила не удостоила её ответом. Она расстегнула первый, самый большой чемодан и начала методично, почти с хирургической точностью, складывать в него вещи, висевшие на вешалке и лежавшие на полке: пёстрый ситцевый халат, стоптанные тапочки, платья в цветочек, кофты с оленями. Каждый предмет она брала двумя пальцами, будто он был заразен.
«Ты что творишь?! — Ираида Макаровна вскочила с дивана так резко, что коробка с печеньем полетела на пол. — Немедленно прекрати! Клади на место!»
«Собирайся, — наконец произнесла Людмила, не оборачиваясь. Голос её был ровным, низким, без единой дрожи. — Спокойно уезжаешь. Сегодня же.»
«Как уезжаю?! — взвизгнула старуха. — Ты что, меня выгоняешь?!»
«Именно.»
«Игорёк тебе этого не простит! Никогда! Увидишь!»
«Посмотрим, — бросила Людмила через плечо, доставая из шкафа пачку старых журналов «Работница». — А пока — собирайся.»
«Ты не имеешь права! Это квартира моего сына! Его дом!»
Тут Людмила выпрямилась во весь рост, медленно повернулась и посмотрела свекрови прямо в глаза. В её взгляде не было ни злобы, ни торжества — только та самая леденящая ясность.
«Эта квартира — моя. Только моя, — произнесла она отчётливо, разделяя слова, как удары молотка. — Она куплена на мои сбережения, оформлена на меня, и ипотеку плачу я из каждой своей зарплаты. Твой сын здесь просто прописан. А ты — гостья. Гостья, которая задержалась на три месяца сверх оговорённого срока. Время визита истекло. Собирайся.»
Лицо Ираиды Макаровны залилось густой, багровой краской. «Я… я больная! У меня операция была!»
«Три месяца назад. Ты здорова. Ходишь, бегаешь, командуешь.»
«Мне некуда идти!»
«У тебя есть своя трёхкомнатная квартира. В твоём городе. В двухстах километрах отсюда. Своя.»
«Я позвоню Игорьку! Он тебя проучит! Он тебя… он с тобой разведётся!»
«Звони, — безразличным тоном сказала Людмила и снова наклонилась к чемоданам. — Не мешай только, у меня работа.»
Она продолжала складывать вещи тщательно, аккуратно, не оставляя ни одной ленточки, ни одной заколки. Она даже не забыла про ту самую коробку с кастрюлями, которые когда-то так громыхали на пороге её дома.
Игорь примчался через полчаса, влетел в квартиру, сбивая с ног собственный рюкзак, с перекошенным от паники и гнева лицом. «Что происходит?! Мама звонила, рыдала в трубку, говорит, ты её выгоняешь?! Это правда?!»
Людмила как раз защёлкивала замки на последнем, третьем чемодане. Она выпрямилась, медленно вытерла ладони о брюки и посмотрела на мужа. Не на мужа — на человека, который три месяца был тенью в собственной жизни. «Твоя мама, видимо, забыла, что живёт не у себя дома. Я ей напомнила.»
«Как ты можешь?! — взорвался Игорь. — Это моя мать!»
«Это моя квартира. — Людмила сделала паузу, давая словам впитаться. — Мы муж и жена были. Но это «были». Потому что ты выбрал.»
«Что я выбрал?! О чём ты вообще?!»
«Ты выбирал каждый день эти три месяца. И каждый раз выбирал не меня. — Она говорила тихо, но так, что каждое слово било в натянутую тишину, как гвоздь. — О чём я? О том, что ты ни разу не встал на мою защиту. Ни единого разу. Когда она испортила моё свадебное платье, ты защищал её благие намерения. Когда она выкинула мои книги, ты промолчал, делая вид, что ничего страшного не случилось. Когда она ежедневно хамила мне и выставляла дурой, ты отворачивался к стене или уходил на работу. А сегодня…» Людмила сунула руку в карман, достала те самые, уже смятые бумажки и протянула их Игорю. «Сегодня она вручила мне это. Официальное руководство по эксплуатации меня, как жены. Прочти.»
Игорь, всё ещё тяжело дыша, выхватил листы. Сначала он читал быстро, сканируя строчки, потом медленнее, и с каждым прочитанным пунктом его лицо становилось всё белее, будто с него стёк кровь. «Подъём в 5:30… юбки ниже колена… что смотреть по телевизору…» Он поднял голову, глаза его были полы неверия. «Мама… это… это ты серьёзно?»
Ираида Макаровна, сидевшая всё это время на диване в позе оскорблённой невинности, вдруг разрыдалась — громко, с надрывом, заламывая руки. «Игорёчек, сыночек, да я же для тебя старалась! Я хотела, чтобы она была тебе нормальной женой, хорошей хозяйкой! Я же добра хотела!»
«Мам, тут написано, во сколько ей вставать, что носить и какие передачи смотреть! — его голос сорвался на крик, в котором смешались стыд и отчаяние. — Это же… это нелепо!»
«Ну а что? — всхлипнула свекровь. — Она ж всякую ерунду смотрит, по ночам смеётся! Непорядок!»
Игорь замолчал. Он смотрел то на мать, то на смятые листы в руках, то на Людмилу. Людмила видела, как в его голове мечутся мысли, как он пытается найти выход, компромисс, чтобы всех успокоить, чтобы всё вернулось в привычное, хоть и невыносимое, русло. «Людк… — начал он уже другим, примирительным тоном. — Ну давай поговорим спокойно, как взрослые люди. Мама погорячилась, она, может, не совсем правильно…»
«Я не хочу говорить, — перебила его Людмила. Её терпение, та бездонная чаша, окончательно испарилось. — Речь закончилась. Монологи — тоже.» Она наклонилась, взяла два самых тяжёлых чемодана. «Ваши вещи — в прихожей. Остальное — коробки, сумки — заберёте завтра. Я оставлю у консьержки.»
«Мои? — не понял Игорь. — Какие мои?»
«Твои. Ты съезжаешь. Вместе с мамой.»
Он остолбенел. «Ты что… Это же моя квартира! Я тут живу!»
«Нет, Игорь. Это моя квартира. Ты в ней просто прописан. Можешь пойти и проверить документы в папке на верхней полке. Там только моя подпись.»
Игорь смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто перед ним стояла не Людмила, его жена, с которой он делил и радости, и горести (хотя горестей, как выяснилось, было куда больше), а совершенно другой, незнакомый, опасный человек — холодный, решительный и беспощадный.
Людмила, не выдержав его взгляда (или выдержав его слишком долго), двинулась к двери. Чемоданы тянули её руки вниз.
«Куда ты?!» — крикнул он.
«Вынесу вещи на площадку. Вам решать — поедете на вокзал сегодня или заночуете у кого-то из друзей. Но в эту квартиру я вас больше не пущу. Ключи оставьте в почтовом ящике.»
Она вышла на лестничную площадку. Тащить три чемодана до лифта, который, как назло, снова не работал, не было никаких сил. Поэтому она просто поставила их аккуратно у двери соседей, постучала и быстро объяснила растерянной женщине: «На пять минут, просто чтобы не мешали в коридоре». Вернулась, забрала оставшуюся сумку и ту самую злополучную коробку с кастрюлями, которая теперь казалась символом всего этого кошмара, и вынесла их.
Ираида Макаровна стояла теперь в дверях, держась за косяк, и её лицо было мокрым от слёз, но в глазах пылала ненависть. «Людочка, ну что ж ты делаешь-то? Опомнись! Игорёчек, скажи ей, вразуми! Это же неправильно, грешно! Я мать, я старый человек!»
Людмила прошла мимо неё в последний раз, плечом слегка задев дверной косяк. Она собрала в прихожей Игорев рюкзак, его спортивную сумку с вещами, которые валялись там с прошлой недели, вынесла и поставила рядом с остальным скарбом.
«Всё, — сказала она, стоя уже в своём, освобождающемся пространстве. — Свободно.»
«Ты пожалеешь! — крикнула ей вдогонку Ираида Макаровна, и её голос сорвался на визг. — Мой сын найдёт себе нормальную женщину! Настоящую! А ты останешься одна в этой своей конуре! Желаю удачи, понадобится!»
Людмила не ответила. Она взялась за ручку двери, посмотрела в последний раз на интерьер, который три месяца был полем боя, и плавно, с тихим щелчком, закрыла её. Повернула ключ дважды. Звук поворота замка прозвучал на удивление громко в тишине.
Потом она прислонилась к двери спиной, как когда-то в юности прислонялась к дереву, ища опоры, и медленно, медленно сползла по ней на пол. Села на холодный линолеум, обхватила колени руками, прижала к ним лоб. За дверью слышались голоса. Игорь что-то говорил матери, сдавленно, успокаивающе. Мать всё ещё всхлипывала, что-то выкрикивала сквозь слёзы. Потом послышалось шарканье, тяжёлые шаги, звук волочащихся по бетону чемоданов. Лифт не работал. Им предстояло спускаться пешком. Все пять этажей.
Людмила сидела на полу своей квартиры. Своей. Только своей. В кромешной, оглушительной тишине, которая вдруг обрушилась на неё после трёх месяцев постоянного шума — голосов, советов, упрёков, звука телевизора. Тишина звенела в ушах. Она втянула в себя воздух — и он показался ей непривычно чистым, свободным от чужих запахов. Она была одна. Совершенно одна. И это было страшно. И это было безумно, невыразимо прекрасно.
И впервые за три долгих, выжженных месяца Людмила почувствовала, что может дышать полной грудью. Не украдкой, ловя воздух на кухне у форточки, а глубоко, до дрожи в лёгких, вдыхая тишину, которая наконец-то принадлежала ей. Она сидела на полу, прислонившись к двери, и просто слушала это отсутствие — отсутствие чужих шагов, чужих вздохов, чужого, вечно недовольного голоса.
Вечером, часов в девять, дверь позвонила. Резкий, требовательный звук ворвался в тишину, заставив её вздрогнуть. Людмила не двинулась с места. Она смотрела на призрачное отражение в тёмном окне и ждала. Позвонили ещё раз, настойчивее. Потом зазвонил её телефон.
На экране горело имя: «Игорь». Она наблюдала, как трубка бьётся в тишине, и после пятого гудка нажала красную кнопку. Через мгновение пришло смс. Она открыла его, не вставая. «Открой. Надо поговорить. Где мама?» Людмила медленно, одним пальцем, напечатала в ответ: «Поговорим завтра. Сейчас не могу.» И выключила звук.
Потом она поднялась с пола, ощутив каждую мышцу, каждую зажатую за эти месяцы связку. Она пошла в ванную и приняла душ — долгий, горячий, смывающий с кожи не просто пот и пыль, а липкую плёнку унижения и постоянной осады. Вода была почти обжигающей, и она стояла под ней, пока кожа не запылала, а зеркало не запотело полностью, скрыв её отражение.
Затем она вышла, завернулась в свой, самый пушистый халат и сделала то, о чём мечтала всё это время: подошла к дивану. Её дивану. Она легла на него посередине, раскинув руки и ноги, как морская звезда, чувствуя, как пружины принимают знакомую форму её тела.
Включила телевизор и нашла тот самый артхаусный фильм, который хотела посмотреть ещё весной, но не могла из-за вечных сериалов свекрови. Звук сделала такой громкости, какой хотелось ей. Заказала огромную пиццу с ананасами — Игорь и Ираида Макаровна терпеть не могли ананасы на пицце. И ела её прямо из коробки, лежа на диване, не боясь крошек.
Засыпала она под утро, когда за окном уже серело, и впервые за долгое-долгое время сны к ней пришли лёгкие, беззубые, хорошие. Ей не снились скандалы, испорченные платья и списки. Снилось море, которого она никогда не видела, но которое теперь, казалось, было где-то совсем близко.
Игорь приехал на следующий день днём. Он позвонил в дверь, и на этот раз Людмила открыла. Но не впустила. Она отперла замок, сделала шаг назад, оставив дверь распахнутой настежь, ясный сигнал: ты — гость. Только гость.
Он зашёл неуверенно, как в чужое пространство, и его взгляд скользнул по комнате, выискивая знакомые приметы хаоса, которые оставляла его мать. Но комната была почти пустой и неестественно чистой. На диване лежала одна её подушка и мягкий плед. Следов раскладушки, того символа их изгнания, не было видно — Людмила убрала её на балкон первым делом с утра.
«Ты… ты оставила маму на лестнице вчера?» — сказал он тихо, не смотря на неё. Голос его был хриплым от бессонницы и сдерживаемых эмоций. «Она не захотела ехать на вокзал. Просидела на скамейке у подъезда до самого вечера, пока я её не нашёл. Часов в десять. Я объездил все знакомые адреса…»
«И что?» — спокойно спросила Людмила, оставаясь у притолоки.
«Что „и что“? Я её, конечно, забрал. Увёз к себе… то есть к другу, на раскладушку. Людмила, как ты могла? Это моя мать!»
«Я её не звала сидеть на скамейке. У неё есть дом. Свой, трёхкомнатный.»
«У неё нет денег на билет! У меня тоже сейчас нет! Ипотека, машина, помнишь? Твоя ипотека!»
Он смотрел на неё, и в его глазах Людмила видела не злость, а глубокую, детскую растерянность. Он действительно не понимал масштаба катастрофы. Для него это была очередная семейная «проблемка», которую нужно уладить, уговорив всех быть потише.
«Послушай, — начал он, делая шаг вперёд, но Людмила не отступила, и он замер. — Я понимаю… мама, конечно, перегнула палку с этим дурацким списком. Это слишком. Но ты же сама понимаешь, она — старой закалки. Ей кажется, что так правильно, что она помогает! Давай просто… ну, пусть она поживёт у нас ещё немного, а ты… а ты просто не обращай внимания на её бред. Игнорируй. Я с ней поговорю, скажу, чтобы помягче…»
«Немного — это сколько, Игорь?» — её голос прозвучал устало. — «Месяц? Два? А потом? Потом — „ну ещё чуть-чуть, она же к тебе привыкла“?»
«Ну… потом посмотрим! Решим как-нибудь!»
Людмила глубоко вздохнула, будто собираясь с силами для самого простого и самого сложного объяснения на свете.
«Игорь, твоя мать не уедет. Никогда. Ты это понимаешь? Она нашла своё место — место хозяйки в моём доме. И она его не отдаст.»
«Ну не может этого быть! Как же не уедет? Мы… мы её заставим! Мы вместе!»
«Мы?» — Людмила тихо усмехнулась, и в этом звуке не было ничего, кроме горькой горечи. — «Игорь, за три месяца ты ни разу не сказал ей ни одного по-настоящему жёсткого слова. Ни одного „стоп“. Ты только кивал, поддакивал и просил меня одного — потерпеть. Ты делал выбор каждый день. И выбирал не жену. Ты выбирал спокойствие. Её спокойствие. А теперь — уходи. И забери внизу свои вещи. Я собрала всё, что нашла.»
Игорь простоял ещё минуту, его лицо работало, он что-то хотел сказать, возразить, найти магические слова, которые всё вернут назад. Но слова не находились. Потом он развернулся и вышел, не закрывая за собой дверь.
Людмила подошла, посмотрела ему вслед на лестничной площадке и мягко, но уверенно закрыла дверь. Щёлкнул замок. Она вернулась к дивану, села и только тогда почувствовала, как её накрывает волна абсолютной, костной усталости. Как будто эти три месяца она не спала, а таскала на плечах неподъёмный, невидимый груз, и только сейчас позволила себе его сбросить.
Ираида Макаровна звонила ей неделю. Каждый день, в одно и то же время, словно отмечая галочкой в своём воображаемом дневнике осады. Сначала в трубке звучали рыдания, причитания о брошенной старухе, обманутых ожиданиях.
Потом рыдания сменились криками, оскорблениями, угрозами («Я тебе всю жизнь испорчу!», «В суд подадим, на алименты!»). Потом, когда это не сработало, снова пришли слёзы, уже тихие, жалобные. Людмила слушала молча, давая выговориться, а потом, не дожидаясь пауз, просто клала трубку. Без эмоций. Как отключаешь фоновый шум.
Игорь пытался вернуться. Не физически, а в её жизнь. Он приезжал, стоял под окнами, названивал, писал длинные сообщения, в которых были и раскаяние, и обещания, и злость. «Давай всё начнём сначала. Я всё осознал. Я отвезу маму домой, сам, лично. Обещаю. Дай нам ещё один шанс.»
Людмила не верила. Но однажды, из чувства не то что жалости, а скорее желания поставить точку, она согласилась встретиться в нейтральном кафе на окраине.
Они сидели за столиком у окна. Игорь казался постаревшим и помятым.
«Ты правда отвёз её?» — спросила Людмила, не дотрагиваясь к кофе.
«Да, — кивнул он. — На прошлой неделе. Отвёз и помог устроиться. Она теперь дома.»
«И как она?»
«Обижается. До сих пор говорит, что ты выгнала её на улицу, на верную смерть. Что я предатель.»
«Я её и правда выгнала, — констатировала Людмила. — Но улицей была скамейка у её же подъезда.»
«Ну… можно было и мягче как-то…» — пробормотал он, глядя в стол.
Людмила допила свой остывший кофе до дна, поставила чашку на блюдце с тихим звоном и встала.
«Всё. Мне всё ясно. Прощай, Игорь.»
«Подожди! — он вскочил. — Я же сделал, как ты хотела! Я с ней поговорил, я её отвёз! Мы можем…»
«Ты её пожалел, — перебила его Людмила, глядя ему прямо в глаза. — И будешь жалеть всегда. Потому что она — твоя мама, а ты не умеешь и не научишься говорить ей «нет». Ты отвёз её не потому, что понял меня, а потому, что так было проще тебе сейчас. Но в следующий раз, когда она позвонит и скажет, что умирает в одиночестве, ты снова приедешь и снова привезёшь. Просто не ко мне. Всё.»
Она ушла из кафе, не оглядываясь. Больше они не виделись.
Развод оформили через суд. Быстро и буднично, без дележа имущества — делить, по сути, было нечего. Игорь забрал свои вещи в один из дней, когда Людмила была на работе. Он прислал вежливое смс, оставил ключи в ящике. Съехал окончательно.
И Людмила осталась одна. Одна в своих двадцати восьми квадратных метрах, которые снова стали крепостью, тихой гаванью, а не полем боя.
Был уже ноябрь. Холодный, сырой вечер, сумерки наступали рано, поглощая серые панельные дома. Людмила, закутанная в шарф, спешила с работы домой, в тепло, мечтая о чае и тишине. У самого подъезда, из сгущающейся темноты, её окликнули. Голос был знакомым до мурашек, но каким-то съёжившимся, потухшим.
«Людочка?»
Она обернулась. Перед ней стояла Ираида Макаровна. Она казалась постаревшей на десять лет, сгорбленной, в стареньком пальто, не по сезону лёгком. В глазах, обычно таких цепких и оценивающих, не было прежнего огня — только усталая, тусклая поволока. В руках она сжимала небольшую потрёпанную сумку.
«Можно… можно мне с тобой поговорить?» — спросила она, и в её голосе прозвучала не свойственная ей неуверенность, даже заискивание.
Людмила остановилась. Не сделала шага ни вперёд, ни назад.
«Говорите.»
«Понимаешь… — Ираида Макаровна замялась, переминаясь с ноги на ногу. — Игорёк-то мой… женился. Да, да, быстро. На одной девушке, хорошей такой, правильной… из приличной семьи. Ну, я к ним переехала, помогать, хозяйство вести, знаешь, как всегда… Но она… — голос свекрови дрогнул. — Она меня выгнала. Прямо так и сказала: „Мне своя свекровь не нужна, у меня мама есть“. Представляешь? А Игорёк… Игорёк ничего не сказал. Молчал.» Она посмотрела на Людмилу умоляюще. «Вот я и подумала… Может, ты… ну, на недельку меня пустишь? Совсем на чуть-чуть. А то мне ехать-то не на что, Игорёк денег не дал, говорит, сам в долгах…»
Людмила смотрела на неё. Не на монстра из своих кошмаров, а на постаревшую, жалкую женщину с потухшими глазами. И в памяти её, как вспышки, ожили образы: свадебное платье, безнадёжно испорченное в тазу; книги, сложенные в коробку, чтобы освободить место для кастрюль; три месяца на скрипучей раскладушке, пока чужая жизнь занимала её диван; и два листа бумаги с мелким шрифтом, регламентирующие её собственное существование.
«Нет, — сказала Людмила тихо, но так чётко, что слово повисло в холодном воздухе, как струя пара. — Не пущу.»
«Людочка, но я же… я же извиняюсь! Я тогда погорячилась! Мы же родные люди почти!»
Людмила ничего больше не сказала. Она повернулась, достала ключ из кармана, вставила его в замок подъездной двери. Щёлк. Она вошла внутрь, не оглядываясь. Поднялась на свой пятый этаж, отворила дверь в свою квартиру, зашла и закрыла её за собой. Замкнула на все замки.
Она сбросила пальто, прошла в комнату и села на диван. На свой диван. И вдруг её плечи дёрнулись. Потом ещё раз. Тихий, почти беззвучный смех вырвался из её горла. Сначала он был похож на рыдание, но нет — это был именно смех. Горький, освобождающий, невероятно усталый. Смех над абсурдом, над завершившимся кругом, над той иронией, которую преподнесла жизнь.
А внизу, у подъезда, Ираида Макаровна всё ещё стояла с сумкой в руках. Она смотрела вверх, на освещённые окна пятого этажа, одно из которых было окном её бывшей невестки. Она ждала. Наверное, ждала, что свет погаснет и снова зажжётся, что дверь откроется, что её позовут.
Но минута шла за минутой. Окно продолжало светиться тёплым, жёлтым, равнодушным светом. Потом, через какое-то время, оно действительно погасло. За ним — соседское. И ещё одно. Подъезд погрузился в тёмный, ноябрьский вечер. Стало окончательно ясно, что ждать больше нечего. И не будет. Никогда.