«Программа эта самая что ни на есть проникнутая субъективностью, и нередко во время странствования, мысленно сочиняя её, я очень плакал».
Так написал Чайковский племяннику в феврале 1893 года. Ему оставалось жить восемь месяцев. Симфонию, над которой он рыдал, услышат миллионы, но чего стоили эти слёзы и что за ними скрывалось, спорят до сих пор.
Читатель, знакомый с музыкой хотя бы по школьной программе, наверняка слышал финальную тему «Патетической», ту, от которой перехватывает дух.
И вот что занятно. Пётр Ильич нарочно спрятал смысл этой музыки, велел «пусть догадываются» и ни словом не обмолвился о содержании. Брат Модест позже напишет чешскому музыковеду Рихарду Батке.
Он признался, что не в силах раскрыть программу симфонии, поскольку она сугубо личная. Композитор, по словам брата, «унёс эту тайну с собой в могилу», оставив потомкам лишь музыку, но не ключ к ней.
Кое-что всё-таки просочилось.
Симфония, которую он разорвал
Мечта о «грандиозной симфонии» завладела Чайковским задолго до того, как он сел за ноты. Ещё осенью 1889 года он признавался в письме великому князю Константину Романову (К.Р.), что мечтает создать нечто монументальное:
«...грандиозную симфонию, которая была бы как бы завершением всей моей сочинительской карьеры».
На этом слове («завершение») стоит остановиться. Петру Ильичу не было и пятидесяти, он был полон сил, но подсознательно уже подводил черту.
Весной 1891 года появились первые эскизы под рабочим названием «Жизнь». План был расписан четко, почти по-военному: первая часть - порыв и жажда деятельности; финал - смерть и разрушение. Между ними любовь и разочарование.
Вся биография человека, уложенная в четыре части.
Замысел был велик, но воплощение буксовало. Осенью 1892 года Чайковский закончил черновик другой симфонии (ми-бемоль мажор), но результат его не удовлетворил. Племяннику Владимиру (Бобу) Давыдову он с досадой сообщал, что сочинение вышло пустым, написанным лишь ради того, чтобы что-то написать. Партитура была уничтожена (позже часть материала восстановили в Третьем фортепианном концерте). Коллеге Ипполитову-Иванову он так и сказал: разочаровался и разорвал рукопись.
Три попытки, и все три мимо. Симфония «Жизнь» осталась набросками. Симфония ми минор так и не вышла из эскиза. Ми-бемоль мажор была разорвана. Замысел не давался в руки, и тут вмешался случай.
Две слезинки в Монбельяре
В канун Нового 1893 года Чайковский колесил по Европе с концертами и вдруг решил заехать в маленький французский городок Монбельяр (читатель, боюсь, не сразу отыщет его на карте; городишко тихий, из тех, что Пётр Ильич сравнивал с русским уездом). Там жила Фанни Дюрбах, его детская воспитательница. Они не виделись сорок четыре года.
Модесту он потом написал, что вынес впечатление странное и почти мистическое, словно время повернуло вспять. Он писал, что «Фанни страшно моложава» и совершенно не изменилась, будто они расстались вчера.
Старушка хранила его детские тетради, письма матери, какие-то клочки бумаги из Воткинска. Два дня они перебирали всё это.
«Мы оба постоянно удерживались от слёз», - писал потом Пётр Ильич.
Два дня слёз над детскими тетрадками. А через два месяца он вернулся в Клин и начал писать Шестую симфонию. Биографы полагают, что именно Монбельяр дал нужный «эмоциональный импульс», которого не хватало три года. Не скрою от читателя, что доказать это невозможно. Но совпадение уж больно красноречиво.
«Господи, благослови!»
Работа закипела. Четвертого февраля 1893 года Чайковский взялся за перо, и всего за неделю (к одиннадцатому числу) первая часть и половина второй были готовы. Для масштабного полотна в пятьдесят минут звучания темп невероятный.
На первой странице рукописи он вывел «Господи, благослови!», на последней, закончив 24 марта эскизы всей симфонии, поставил «Господи, благодарю Тебе!». Молитвой открыл, молитвой закрыл.
Между двумя этими надписями уместилось самое загадочное его сочинение.
Коллеге Ипполитову-Иванову написал, что «теперь он сочинил новую, и эту уже наверно не разорвёт». И не разорвал.
Лето провёл в Клину за оркестровкой, а к 19 августа партитура была готова.
А вот дальше... Признание, от которого мурашки. Бобу Давыдову, своему любимому племяннику, которому и будет посвящена партитура, он признавался: «Я положительно считаю её наилучшей и в особенности "наиискреннейшей" изо всех моих вещей». Композитор подчеркивал, что любит это свое «духовное чадо» больше других сочинений.
Наиискреннейшей. Он сам подчеркнул это слово. В устах человека, написавшего «Евгения Онегина» и «Лебединое озеро», это звучит как приговор. Всё остальное, выходит, было чуть менее искренним?
Что спрятано в нотах
Читатель не обязан разбираться в музыковедении, но кое-что стоит знать. В первой части симфонии Чайковский цитирует мелодию православного заупокойного песнопения «Со святыми упокой». Это русский аналог «Dies Irae», латинского «Дня гнева» из католической заупокойной мессы. Пётр Ильич встроил панихиду прямо в партитуру.
А в кульминации первой части звучит удар тамтама. Тут надо пояснить. Чайковский использовал этот инструмент крайне скупо и всегда с одним значением: смерть. Тамтам гремит, когда гибнет Манфред в одноимённой симфонии. Тамтам звучит в увертюре-фантазии «Гамлет». Для Чайковского это был, если хотите, обух палача (каково, а?).
А вот финал. "Adagio lamentoso", «жалобное адажио». До Чайковского ни одна симфония в истории не заканчивалась медленной частью. Симфонии полагалось завершаться громко, с литаврами и фанфарами. Пётр Ильич вместо этого написал угасание. Музыка тает, истаивает, растворяется в тишине. Последние такты точно последний вздох.
Сам композитор, как мы помним, программу скрывал. Но проговорился дважды. В первый раз в июне 1893 года, на банкете в Кембридже (его только что удостоили степени почётного доктора музыки). Американский дирижёр Уолтер Дамрош сидел рядом за столом.
— Я только что окончил новую симфонию, — сказал Чайковский. — Последней частью стало адажио, и всё произведение имеет программу.
— Расскажите мне программу! — попросил Дамрош.
Чайковский промолчал, так и не открыв замысла.
Второй раз он коснулся этой темы в переписке с великим князем Константином Романовым в сентябре 1893 года. На предложение написать музыку к «Реквиему» поэта Апухтина Петр Ильич ответил отказом. Он пояснил, что его последняя симфония по духу и настроению уже является своего рода реквиемом, и он боится повторений.
Автор сам определил жанр своего последнего творения. Не критики, а он сам.
И был еще один разговор с кузиной Анной Мерклинг. После премьеры она спросила напрямую:
— Ты описал в музыке свою жизнь?
— Ты угадала, — подтвердил композитор.
«Произвела некоторое недоумение»
Шестнадцатого октября 1893 года в зале Дворянского собрания в Петербурге Чайковский поднялся на дирижёрский подиум.
Зал был полон, публика ждала нового шедевра от национального гения (к тому времени он был уже и почётный доктор Кембриджа, и член-корреспондент Парижской академии изящных искусств).
Шедевр она получила, но не узнала его.
Спустя два дня Петр Ильич делился с издателем Юргенсоном, что с симфонией творится неладное. Она не провалилась, но вызвала у публики скорее недоумение, чем восторг. Сам же автор, вопреки холодному приему, продолжал гордиться ею больше, чем любым другим своим творением.
Слушатели были сбиты с толку. Они ждали от Чайковского привычной мелодической красоты и торжества, а получили исповедь раненой души.
Зато после его смерти, когда дирижёр Эдуард Направник исполнил симфонию на концерте памяти, зал рыдал. Веселого во всём этом, конечно, мало.
Отдельная история с посвящением. Симфония посвящена племяннику Владимиру Львовичу Давыдову, «Бобу», которому когда-то был подарен «Детский альбом». На рукописи имя Давыдова несколько раз вычёркивалось и вписывалось заново. Почему композитор колебался, неизвестно. Может, понимал, какой тяжестью ляжет это посвящение на двадцатидвухлетнего поручика Преображенского полка.
Стакан воды
Двадцатого октября, через четыре дня после премьеры, Чайковский вместе с братом Модестом, Бобом Давыдовым, Глазуновым и компанией молодёжи отправился в Александринский театр. Давали «Горячее сердце» Островского. По воспоминаниям племянника Юрия Давыдова, Пётр Ильич был весел.
После спектакля зашли поужинать к Лейнеру, в ресторанчик на углу Невского и Мойки. Дом этот памятен тем, что здесь когда-то располагалась кофейня Вольфа и Беранже, откуда в 1837-м Пушкин уехал на Чёрную речку (но это так, к слову).
Юрий Давыдов позже вспоминал эту сцену.
— Пётр Ильич обратился к слуге и попросил принести стакан воды.
— Кипячёной нету-с, — ответил тот.
— Так дайте сырой, и похолоднее! — бросил Чайковский.
В Петербурге свирепствовала холера. Сырую воду не рекомендовали пить даже для умывания. Пётр Ильич это знал (его мать умерла от холеры, когда ему было четырнадцать). И всё же выпил.
Ночью началось расстройство. К утру стало хуже, а к вечеру доктора в белых фартуках объявили диагноз. Чайковский спросил брата.
— Не холера ли это?
Модест соврал, что нет. Но Пётр Ильич увидел, как все вокруг облачились в защитные халаты, и произнёс.
— Так вот она, холера!
25 октября 1893 года, спустя всего девять дней после премьеры «Патетической», Чайковского не стало. Ему было пятьдесят три года.
История со стаканом сырой воды, выпитым в разгар эпидемии, до сих пор вызывает споры. Одни видят в этом роковую неосторожность, другие - пренебрежение опасностью.
Музыковед Александра Орлова в 1980-х годах предложила ещё более экзотическую гипотезу про «суд чести». Документальных подтверждений ни той, ни другой версии не нашлось. Добавлю от себя, что историки всё-таки склоняются к холере.
Последнее посвящение
Боб Давыдов, поручик Преображенского полка, внук декабриста Льва Давыдова, стал наследником авторских прав дяди. Вместе с Модестом он выкупил усадьбу в Клину, став хранителем наследия дяди. Комнаты композитора оставались нетронутыми.
Но судьба наследника сложилась трагически. 14 декабря 1906 года, там же, в Клину, тридцатипятилетний Владимир Львович Давыдов добровольно ушел из жизни. В документах сухо значилось, что причиной стала душевная болезнь.
Модест Чайковский опоздал всего на сутки. Он планировал приехать 13-го, но задержался на концерте памяти брата. По приезде он застал племянника уже мертвым.
Модест пережил их обоих, и, возможно, сдержал слово, данное Рихарду Батке: тайна программы Шестой симфонии так и осталась нераскрытой.
Может, оно и к лучшему. Не всякую записку стоит расшифровывать.