НЕ родись красивой 90
Ольга боялась, что всё это — обман. Что это мираж, наваждение от голода и усталости. Она моргала, закрывала глаза, открывала снова — и ... видела его. Стоящего у двери. Настоящего. Живого. Своего.
Коля.
Коленька.
Тот самый, которого она любила. Тот, о ком думала каждую ночь, когда холод пробирал до костей, а мысли упирались в пустоту. Тот, ради кого она ещё держалась.
Она смотрела на него и боялась только одного — что он отвернётся и исчезнет. Но он не исчезал. И в этом взгляде, полном боли и немого обещания, было больше жизни, чем во всём этом поезде, грохочущем в сторону небытия.
Ольга не понимала, как и почему Николай оказался здесь. Это не укладывалось в голове. Разум отказывался принимать увиденное как реальность. Он должен был быть в городе, на заводе, на свободе — где угодно, только не здесь, не на этапе.
Но он был здесь. Живой. Настоящий. В шинели, с оружием, с властью в руках.
И это меняло всё.
Он был по другую сторону решётки — и именно это давало надежду. Потому что решётка теперь была не только границей тюрьмы, но и границей спасения. Для неё — холод, тьма, этап, Сибирь. Для него — возможность действовать, говорить, решать, влиять.
В глазах узников любой, кто держал мешок с хлебом, был почти Богом.
Человеком, от которого зависела жизнь.
Человеком, который мог дать или отнять.
Человеком, которого боялись и заискивали.
Ольга в нём не видела конвоира. Солдата.
Он был просто Коля.
Её Коля.
Тот самый, который когда-то держал её за руку на улице, смеялся, строил планы, говорил о доме, о будущем, о детях.
Тот, чьё имя она повторяла про себя в темноте камеры, как молитву.
В полдник, когда сумерки начали медленно затягивать вагон, когда серое зимнее небо было видно сквозь мутное оконце, как сквозь больные глаза, Ольга лежала на нарах и впервые за очень долгое время чувствовала внутреннее тепло. Не от печки. Не от ватника.
От мысли.
Если Коля рядом — она не пропадёт.
Она верила в это так же просто и естественно, как дышала.
Не логикой.
Не разумом.
А сердцем.
Нары были узкие, жесткие, сколоченные наспех из сырых досок. Люди лежали вплотную, бок к боку, стараясь не двигаться
Ольга чувствовала, как немеет бок, затекает рука, и ломит спину.
Но это было неважно. Боль тела стала привычной.
Голод — постоянством. Главное было другое.
Внутри неё было тихо.
Впервые за всё это время — не пусто, не гулко, не страшно.
Тихо и тепло.
Лидия Дмитриевна, бойкая, крепкая женщина, лежала у края нар, прижимая Ольгу к самой стене вагона. Пространства не хватало катастрофически: узкие доски, не позволяли ни повернуться, ни вытянуться. При каждом, даже самом осторожном движении, Лидия Дмитриевна толкала Ольгу локтями — жёстко, больно, нарочно, стараясь отвоевать себе лишние сантиметры этого скудного, почти призрачного пространства.
Ольге хотелось стать совсем тонкой, почти невесомой, чтобы исчезнуть между стеной и чужим телом, чтобы не чувствовать этих толчков, не вздрагивать от каждого движения. И всё же где-то глубоко внутри она понимала Лидию Дмитриевну. Здесь каждый боролся не за удобство — за выживание. Каждый стремился хотя бы на крупицу уменьшить свою боль, своё страдание, свою усталость.
Но сегодня произошло странное, почти невероятное. Ольга с удивлением заметила, что Лидия Дмитриевна не сучит локтями, не наваливается на неё всем телом, не оттесняет её к холодной стене. Она лежала спокойно, ровно, словно вдруг смирилась и устала бороться. Ольга даже осторожно попыталась заговорить с ней — сначала тихо, почти на ощупь, опасаясь резкого ответа. И к её изумлению, та отвечала учтиво, сдержанно, без привычной грубости. В её голосе не было злости — только усталость, глубокая, изматывающая. Грубость Лидии Дмитриевны будто растворилась, исчезла без следа.
Наверное, впервые за многие последние недели Ольга в эту ночь спала спокойно. Не потому, что было тепло или удобно, а потому, что внутри вдруг стало спокойно.
Оля проснулась, когда зимний рассвет позволил разглядеть, что творится в вагоне. Серый, тусклый свет пробивался сквозь маленькое оконце под потолком, ложился на неподвижные тела. Люди лежали, кто-то уже сидел, кто-то, пошатываясь, встал, опираясь на стены и нары. Воздух был тяжёлым, пропитанным дыханием, кашлем, усталостью.
Ольга открыла глаза и слегка пошевелилась. Лидия Дмитриевна, услышав это движение, тут же поднялась и села, как будто ждала этого мгновения.
— Проснулась? — спросила она негромко.
— Да, проснулась, — ответила Ольга.
И в этот момент она остро почувствовала на себе взгляды. Люди смотрели на неё — кто украдкой, кто открыто. С некоторыми взглядами она даже сталкивалась напрямую и понимала: в этих глазах было не просто любопытство. Там была надежда.
Все с нетерпением ждали, когда принесут хлеб. Это ожидание висело в воздухе почти физически: его чувствовали кожей, дыханием, пустотой в животе. Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же — к двери, за которой должно было появиться спасение в виде чёрных кусков, пахнущих сыростью и отрубями, но всё равно желанных.
Вёдра, которые ещё вчера вечером стояли с водой, теперь были пусты. Они сиротливо темнели у стены, и каждый взгляд, случайно брошенный в их сторону, отзывался сухостью во рту. Очень хотелось пить. Губы трескались, язык будто распухал, и даже слюну приходилось глотать с усилием.
Ольга тоже не отрывала взгляда от двери. Она ловила каждый шорох, каждый звук, каждый скрип вагона. Все, кто находился здесь, ждали одного и того же — этого короткого, режущего слух скрипа железа, предвестника еды и жизни.
Ольга гадала, придёт ли сегодня Николай или снова появится тот человек, что был до него — чужой, равнодушный, с пустыми глазами. Сердце её замирало от этой неопределённости. Она боялась надеяться, но надежда всё равно жила в ней, упрямая, тихая.
Пришёл Николай — и вагон словно вздрогнул. Не шумом, не движением, а внутренним напряжением. Все взгляды разом повернулись к двери, к фигуре в шинели, к человеку, от которого сейчас зависело слишком многое. Он чувствовал эти взгляды кожей. Они давили, жгли, требовали. И Николай делал над собой огромное усилие, чтобы не искать глазами Ольгу. Он знал: если позволит себе это — сорвётся. А сорваться он не имел права.
Он знал и другое: люди ждут еду и воду. Ждут не как обычного события, а как отсрочки смерти.
— Сейчас я вам водички принесу, — сказал он громко, нарочито ровно, будто говорил о самом обыденном деле.
Он отпер железную дверь и забрал пустые вёдра. Вагон остался без него, но напряжение никуда не ушло — стало гуще.
Люди молча встали в ожидании. Никто не говорил, никто не шевелился. Вода здесь была на вес золота. Её приносили редко, словно забывая, что без неё человек живёт считанные дни. Всегда хотелось пить — не просто хотелось, а мучительно, до рези в горле, до головокружения. Кружки были не у всех, и потому приходилось просить, унижаться, выменивая свой глоток на посуду. Часто воды не хватало на всех, и тогда за каждую каплю начиналась тихая, отчаянная борьба — без криков, без слов, но с ненавистью в глазах.
Николай вернулся быстро. Поставил два ведра у стены. Вода в них тихо плеснулась, и этот звук показался людям громче выстрела. Они смотрели на него вопросительно, настороженно, словно ждали команды, разрешения дышать.
— Черпать по очереди, — распорядился Коля.
Голос прозвучал твёрдо, почти чуждо для него самого. И в эту же секунду он не выдержал — взгляд сам сорвался, начал искать.
Ольга сидела на нарах, не шевелясь, с выпрямленной спиной, будто боялась выдать себя даже дыханием. Их взгляды на миг встретились, и Николай почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Но вокруг уже начиналось движение.
Люди теснились к вёдрам. Те, кто стоял ближе, сдерживали напор, кричали остальным, чтобы не давили, иначе воду расплескают. Ведра задевали, вода колыхалась, грозя пролиться на грязный пол, и это пугало сильнее, чем окрик конвоира.
— А ну встаньте в очередь! — снова крикнул Николай и резко опустил руку.
Жест был резкий, привычный, властный. Люди замерли. Кто-то отшатнулся. Кто-то испуганно втянул голову в плечи, решив, что сейчас он снова выхватит револьвер и выстрелит, как тогда. Очередь выстроилась поспешно, неровно, но послушно.
Николай стоял, держа себя в руках, и чувствовал, как сотни глаз следят за каждым его движением. А за всем этим — только одно: Ольга. Живая. Рядом. За решёткой.
Обладатели кружек черпали воду до краёв и тут же жадно, торопливо пили, не отрываясь, словно боялись, что кто-то отнимет у них её. Вода стекала по подбородкам, по впалым щекам, капала на пол. Те, у кого посуды не было, смотрели с завистью и тревогой, сжимали пальцы, сглатывали слюну, чувствуя, как пересыхает во рту ещё сильнее. При таком раскладе воды могло не хватить — это понимали все.
По вагону пополз глухой ропот. Кто-то тихо выругался, кто-то стал проталкиваться вперёд.
— А ну, три шага назад! — громко произнёс Николай.
Он сказал это не криком — голос был жёсткий, металлический. Он строго посмотрел на людей, и этот взгляд заставил многих замереть. Но отходить от вёдер никто не хотел. Вода была слишком важна, слишком желанна.
— Я кому сказал?! — уже грозно прокричал Колька. — А ну, три шага назад!
Люди стояли плотной немой стеной. Никто не шевелился.Вагон словно окаменел: только дыхание, тяжёлое, хриплое, слышалось со всех сторон.
Николай сделал паузу и тихо, почти буднично добавил:
— Если сейчас не отступите, больше воды не принесу.
Эти слова подействовали сильнее крика. Люди переглянулись, кто-то вздохнул, кто-то опустил глаза. Нехотя, медленно, будто отрывая от себя последнюю надежду, они начали отступать назад. Шаг. Второй. Третий.
Николай подождал, затем открыл дверь и забрал вёдра на свою сторону. Узники не понимали, что происходит, смотрели на него настороженно, с тревогой, будто опасались, что воды лишат совсем.
— А теперь вставайте в очередь, — спокойно распорядился он.
В его голосе уже не было угрозы, только усталость и твёрдое решение. Он достал из-за пазухи свою кружку и стал аккуратно, мерно вливать воду в посуду, которую протягивали сидельцы.
Он действовал медленно, внимательно, стараясь, чтобы досталось каждому. И впервые за долгое время в вагоне воцарилось подобие порядка. Люди стояли молча, терпеливо, не толкаясь, будто поняли: так будет лучше для всех.
Продолжение