- Это барахло? Серьезно? Инга ткнула носком новенькой кроссовки в ножку кресла. - Паша, скажи матери, что мы это не повезем.
Галина Ильинична сжала пальцы на подлокотнике так, будто держалась не за обивку, а за саму жизнь. Кресло пахло табаком и чем-то неуловимо родным, тем запахом, который остается от человека и не выветривается годами.
- Инга, ну это же! Начала она. Но невестка перебила, даже не повернув головы.
- Рассадник клещей, вот что это. Мы с ребенком в одной квартире с этой рухлядью жить не будем. Она защелкнула на телефоне какое-то приложение, ногти с французским маникюром мелькнули над экраном. - Паша, вызывай грузчиков. Пусть сразу к мусорке отнесут.
Павел стоял у окна, спиной к матери. Плечи его чуть дернулись, будто хотел обернуться, но передумал. Галина ждала. Она всегда умела ждать. Очереди за молоком в 87-м, мужа из ночных смен, сына из армии. Но сейчас ждать было нечего.
- Паша тихо позвала она. Голос прозвучал чужим, каким-то бесцветным. Он обернулся. На секунду, всего на секунду, его взгляд зацепился за кресло, и Галине показалось, что сын вспомнил. Как отец читал ему там перед сном. как они втроем пили чай, и муж шутил, что это его трон, а они с Пашей, придворные. Как после похорон, она сидела в этом кресле, три дня подряд, не в силах встать, а сын укрывал ее пледом и молча ставил рядом стакан воды.
- Мам, ты же понимаешь! Начал Павел, и Галина поняла все. Она кивнула. Просто кивнула, потому что слова застряли где-то в груди, острыми, как проглоченные гвозди.
- Отлично! Инга уже строчила кому-то сообщение. - Так, бабуль, вот эти три коробки, твои. Остальное выкинем или раздадим. Ты же не против? У тебя на даче все равно тепло только до октября, много не унесешь.
Галина молча кивнула снова. Ей вдруг стало смешно, нелепо, горько смешно от слова, бабуль. Инга называла ее так с первой встречи, хотя внука еще и в проекте не было. Наверное, так легче, превратить человека в функцию, в бабулю, которой много не надо. Грузчики пришли быстро. Двое парней с равнодушными лицами, для которых чужая мебель – просто предметы с весом и габаритами. Один из них, татуированный, с серьгой в ухе, обошел кресло, оценивающе присвистнул.
- Старинная штука. Еще царских времен, похоже. Может отреставрировать? За такие на Авито хорошо платят.
- Отнесите к мусорке, — отрезала Инга.
Галина отвернулась к окну. Не могла смотреть, как уносят последнее, что осталось от мужа. За стеклом качались голые ветки тополей, те самые, которые он когда-то ругал за пух, летящий в форточку. Седьмой этаж. Отсюда город казался игрушечным, машины спичечные коробки, люди-муравьи, жизни-пунктиры. Она помнила, как они получали ордер. 1988 год, июль. Паше было пять. Они пришли в пустую квартиру, голые стены, цементная пыль на полу, эхо от каждого шага. Муж поднял сына на руки, приложил его спиной к дверному косяку в коридоре. - Давай отметим, — сказал он, — чтобы помнить, с чего начинали. И карандашом провел черту над детской макушкой. Потом каждый год, в день рождения, они отмечали новую отметку. Сын рос. Черточки поднимались вверх, как ступени невидимой лестницы. Последняя была от 2005-го. Паше исполнилось 22. Он только вернулся из армии, стал выше отца на 3 сантиметра. Через месяц муж умер. Инфаркт. На работе, у станка. Даже скорая не успела. Галина провела ладонью по косяку. Под пальцами шершавая штукатурка, едва заметные карандашные риски. 37 лет в этих стенах. Паша родился еще в старой квартире, в коммуналке на Щелковской, где на 8 семей, одна кухня и вечный скандал из-за очереди к плите. Эта квартира была мечтой. Крепостью. Их маленьким космосом, где пахло пирогами по воскресеньям и передачей что? Где? Когда? По телевизору.
- Мам, поедем уже? Павел стоял в дверях с ее сумкой. Такси ждет. Она обернулась. Сын не смотрел ей в глаза, изучал носки своих кроссовок, будто там была написана инструкция, как разучиться стыдиться.
- Поедем, — сказала Галина.
В коридоре Инга диктовала что-то грузчикам, размахивая руками. Новое платье в цветочек обтягивало едва заметный животик. Срок был маленький, недели три, но невестка уже вовсю пользовалась этим козырем.
- Осторожнее! Вы что, не видите? Я беременная. Если что упадет мне на ногу, вы за ребенка отвечать будете.
Грузчики переглянулись. Один хмыкнул, но промолчал. В лифте Павел вдруг сунул руку в карман матери. Галина почувствовала шуршание купюр.
- Это тебе, — пробормотал он. На первое время. Она хотела отказаться, но он уже нажал кнопку, и двери разъехались. На улице пахло октябрем, мокрыми листьями, холодом, и чем-то кислым, городским. Такси, старенькая калина цвета грязи, дымила на обочине. Водитель, мужик с рыбьим лицом и запахом дешевых сигарет, нехотя вылез, забросил ее вещи в багажник. Три коробки. Вся жизнь уместилась в три картонные коробки.
- Мам! Павел замялся. - Ты не думай ничего. Это ненадолго. Месяц, максимум два. Просто Инга хочет сделать ремонт, а тебе дышать краской вредно. Он все говорил, говорил что-то про евроремонт и про здоровье, а Галина смотрела мимо него, туда, где у мусорных баков два грузчика устанавливали кресло. Вольтеровское, с высокой спинкой и выцветшей бордовой обивкой. Оно стояло там нелепо и достойно, как старый актер, которого вышвырнули из театра.
- Садитесь уже, бабуль, — буркнул водитель. Счетчик-то тикает.
Галина села. Павел захлопнул дверцу, слишком сильно, металл звякнул. Она видела, как он поднял руку, словно хотел помахать, но опустил. Инга выглянула из подъезда, крикнула что-то мужу, и он послушно поплелся обратно. Машина тронулась. Галина обернулась. Кресло все еще стояло у мусорки, темное пятно на фоне серых контейнеров. Ей захотелось крикнуть водителю Остановите! Дотащить кресло обратно, вцепиться в него и не отпускать. Но она молчала. Она всегда молчала, когда надо было кричать. Город плыл за окном, знакомый, обжитой, уже чужой. Где-то на Садовом кольце, в радио, заиграла старая песня, что-то про любовь и про верность. Галина закрыла глаза. В кармане пальто шуршали Павликины деньги. Пахло кремом для рук, бархатные ручки, которым она мазала кожу каждый вечер 40 лет подряд. А кресло осталось стоять у мусорки, как надгробный памятник всему, что было. И всему, чего больше не будет.
Павел вернулся в подъезд, когда такси уже скрылось за поворотом. Инга уехала к Риелтору, обсуждать детали предстоящей сделки. Он поднялся на седьмой этаж, встал у окна лестничной клетки. Отсюда было видно двор, мусорные баки. И кресло. Оно стояло одиноко, нелепо, тёмное пятно на фоне серого асфальта. Прохожие обходили его стороной. Дворник Михалыч курил неподалёку, прислонившись к метле. Павел достал телефон. Пальцы дрожали, когда он набирал номер.
- Серёга? Это я. Слушай, мне нужна помощь. Срочно! Он замолчал, сглотнул. Надо кое-что забрать. Сейчас! И чтоб никто не знал. Особенно жена.
Друг приехал через 20 минут. Они спустились вдвоем, подошли к креслу. Михалыч смотрел на них с любопытством, но не спрашивал.
- Тяжелая, — пробурчал Серега, взявшись за ручку. Куда тащим?
- К тебе в гараж. Временно. Я заберу когда.
Павел не закончил фразу. Когда что? Когда найдет в себе мужество сказать жене нет. Когда перестанет бояться ее истерик. Они погрузили кресло в багажник старых Жигулей. Павел накрыл его покрывалом, которое Серега возил для перевозки стройматериалов. Кресло не влезало полностью, крышка багажника оставалась приоткрытой, болталась на веревке.
- Спасибо, — выдохнул Павел.
- Да ладно, — Серега хлопнул его по плечу. Только объясни мне, зачем тебе старое кресло, если жена новую квартиру хочет?
Павел посмотрел на друга и не нашел ответа. Сам не понимал. Просто не мог оставить это кресло на свалке. Не мог предать и эту последнюю вещь, как предал мать. Хоть что-то должно было остаться.
- Не знаю, — сказал он честно. Просто не могу выкинуть его. Машина уехала. Павел поднялся в квартиру. Инга вернулась веселая, с новыми каталогами мебели. Показывала ему диваны, кровати, кухонные гарнитуры.
- Смотри, какая красота! Вот это мы возьмём. А старое барахло твоей матери, всё на помойку. Согласен?
- Согласен, ответил Павел. И почувствовал, как что-то внутри него тихо, почти незаметно надламывается. Но кресло было спасено. Хоть что-то.
Друзья, если вам интересно, чем закончится эта история, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Напишите в комментариях, из какого города или страны вы нас читаете. Спасибо за вашу активность, мы продолжаем.
Дорога заняла три часа. Галина дремала, прижавшись лбом к холодному стеклу, и просыпалась от каждой ямы. Водитель молчал всю дорогу, только сигарета за сигаретой, пепел влетел в приоткрытое окно. За городом начался лес, потом грунтовка, ухабы. Машину трясло так, что зубы стучали. Дом встретил её запахом сырости и мышиного гнезда. Галина поставила коробки на порог и замерла. Посёлок Рассвет – громкое название для двух десятков покосившихся дач, разбросанных меж сосен и берёз. Их участок был в самом конце, там, где грунтовка превращалась в тропу, заросшую лопухами. Муж построил этот дом в 93-м, из того, что удалось раздобыть, – доски, списанные со стройки, Шифер по блату у прораба, окна, старые, деревянные, которые соседи выбрасывали после замены на пластик.
- Дворец, — смеялся он, прибивая последнюю доску. Версаль для моей королевы. А теперь этот Версаль был всем, что у неё осталось. Внутри пахло плесенью и забытьём. Пол скрипел под ногами, от окон тянуло холодом, щели заткнуты газетами, но октябрьский ветер пробирался и сквозь бумагу. На столе лежали прошлогодние журналы, припорошенные пылью. В углу печка-буржуйка, которую муж сварил сам из бочки. Галина опустилась на табурет и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Затопить? Разобрать вещи? Поесть? Но есть не хотелось, в горле стоял тугой узел, который мешал даже дышать.
Дрова лежали под навесом. Она натаскала охапку, сложила в топку, как учил муж. Снизу щепа, сверху потолще. Чиркнула спичкой. Огонь лизнул бумагу, пополз по щепкам, но тут же закашлялся чёрным дымом. Из печи повалил едкий туман, заструился под потолок, полез в глаза и в нос.
- Ну же! — прошептала Галина, размахивая полотенцем. Ну же, родная, гори!
Но печь дымила упрямо, будто назло. Дрова шипели, сырые, непросушенные, они чадили, но не разгорались. Галина открыла дверь настеж, но это не помогло. Дым валил все гуще, ел легкие, выдавливал слезы. Она выскочила на крыльцо, закашлялась. Вытерла глаза тыльной стороной ладони, на коже осталась черная полоса. Села на ступеньку, обхватила себя руками. Было холодно. Так холодно, что зуб на зуб не попадал. А потом она увидела куртку. Висела на гвозде в сенях, старая, ватная, с масляными пятнами на рукавах. Муж. Он надевал ее, когда колол дрова или чинил крышу. Галина сняла ее, поднесла к лицу. Пахло деревом, табаком и чем-то еще, тем неуловимым запахом, который не спутаешь ни с чем, потому что это пахнет сам человек. Она сунула руки в карманы, машинально, просто чтобы согреться. Пальцы нащупали что-то мелкое, твердое. Галина вытащила, ириска кис-кис. Старая, обертка выцветшая, сама конфета засохшая, как камень. Он всегда носил их в карманах. Покупал на вокзале, когда ездил за стройматериалами. Говорил, что это его стратегический запас, от нервов и для настроения. Как-то раз зимой, когда Паша болел ангиной и плакал от боли, муж достал такую же конфету, Положил сыну на язык.
- Рассасывай, солдат! Сладкое всегда помогает!
Галина сжала ириску в кулаке. И тут ее накрыла. Накрыла так, что не было сил сопротивляться. Рыдала, согнувшись пополам, уткнувшись лицом в чужую, нет, в родную, в единственную, куртку. Плакала обо всем сразу, о муже, о квартире, о кресле у мусорки, о сыне, который смотрел в окно, пока ее выгоняли из собственного дома. Плакала о себе, о дуре, которая всю жизнь была удобной, тихой, правильной, и вот к чему это привело.
- Эй, Ильинична! Живы там? Голос был громкий, мужской, с прокуренной хрипотцой. Галина подняла голову. Через дорогу, прихрамывая, шел сосед Федор Кузьмич. Высокий, жилистый, в потертой телогрейке и резиновых сапогах. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, но глаза живые, внимательные. - Дымишь, как паровоз, — сказал он, подходя ближе. Думал, пожар начался. Галина поспешно вытерла лицо, попыталась улыбнуться. Получилось криво.
- Печка не разгорается. Дрова сырые, наверное. Фёдор хмыкнул.
- Не наверное, а точно. У меня тоже запасы отцырели, осень дождливая. Он потоптался на месте, потом вздохнул. Давай гляну, что там у тебя. Она хотела отказаться, не хотела быть обузой, не хотела, чтобы кто-то видел ее в таком состоянии. Но Федор уже шагнул на крыльцо. - Иди-ка чайку поставь, — бросил он через плечо. Я тут разберусь. Он возился с печкой минут двадцать. Галина слышала, как он ругается сквозь зубы, что-то переставляет, скрижещет заслонкой. Потом печь вдруг гавкнула, хрустнула и послушно затянула дым внутрь. Запахло теплом.
- Вот так, Фёдор вышел, отряхивая руки. На скулах остались сажные полосы. Заслонка была не под тем углом. И трубу надо прочистить, там гнездо, поди птичье. Я завтра приду с щёткой.
- Спасибо, выдохнула Галина. Спасибо вам, Фёдор Кузьмич.
- Да брось ты, он махнул рукой. Соседи для того и есть. Вон, заодно принес. Он кивнул на крыльцо, где стояла трехлитровая банка с огурцами и небольшой ящик с инструментами. Огурцы жена солила, царствие ей небесное. Еще прошлогоднее. Инструменты пусть постоят, мало ли что понадобится. Он замолчал, отвернулся к окну. Галина видела, как дернулся желвак на его щеке при упоминании жены.
- Давно? Спросила она тихо.
- Два года, Фёдор потёр лицо ладонью. Быстро ушла. Рак. Три месяца, и всё. Даже попрощаться толком не успел.
- Простите, Галина опустила глаза. Не надо было спрашивать.
- Да ладно. Он пожал плечами, но голос стал жёстче, будто защищаясь от собственных воспоминаний. Живём дальше. По-другому нельзя.
Галина заварила чай, Крепкий, чёрный, с травами, которые сушила ещё летом. Села напротив Фёдора за стол. Он пил медленно, прихлёбывая, разглядывая её из-под лобья.
- Сын привёз? — спросил наконец.
- Да.
- А сам где?
- В городе. У них. Ремонт. Вот и решили, что мне пока лучше здесь.
Фёдор поставил кружку, провёл ладонью по небритой щеке. Молчал. Но в этом молчании было столько понимания, что Галине стало не по себе.
- Временно, — добавила она поспешно. Месяц два.
- Угу, — протянул Фёдор. Больше ничего не сказал, но взгляд его говорил всё, видел я такие временно. Они пили чай в тишине. За окном шумели сосны, где-то в кустах трещала сорока. Галина чувствовала, как тепло от печки разливается по комнате, как затекают плечи, как хочется просто сидеть вот так и ни о чём не думать.
- Я у себя, если что, — сказал Фёдор, поднимаясь. Через три участка. Позовёшь — приду. Когда он ушёл, Галина долго сидела у окна. Потом достала телефон, старенький, кнопочный, который Паша подарил ей лет пять назад. Набрала номер сына. Гудки. Долгие, тягучие.
- Алло, мам! — голос Павла был каким-то далёким, рассеянным.
- Паша, я доехала. Хотела сказать, что все хорошо.
- Отлично, мам. Слушай, я немного занят сейчас. За его спиной слышался гул голосов, звон бокалов, музыка. Галина замерла.
- Ты? Где? А?
- Да дома, дома. Просто у нас тут. Он замялся. Телевизор громко работает. Мам, ты не волнуйся, ладно? В квартире сейчас вообще кошмар, пыль столбом, обои дерут, тебе дышать этим нельзя. Лучше посиди на даче. Отдохнешь, воздухом подышишь.
- Паша.
- Мне пора, мам. Я позвоню, хорошо? Целую. Гудки. Галина опустила телефон на стол. За окном сгущались сумерки, сосны чернели на фоне серого неба. В печи потрескивали дрова. пахло дымом и огурцами из банки, которую принес Федор. И она вдруг поняла, что сын соврал. Соврал так просто, так буднично, будто это было самым естественным делом на свете. Никакой пыли. Никакого ремонта. Просто она стала лишней. Галина встала, подошла к печке, протянула к ней руки. Тепло обжигало ладони. Она смотрела на огонь сквозь щель в дверце, языки пламени плясали, пожирая сухие щепки, превращая их в пепел.
- Временно, — прошептала она. И почему-то улыбнулась. Горько. Устала. Но все-таки улыбнулась. Павел приехал в среду, под вечер, когда косые лучи солнца золотили сосновые стволы и превращали поселок в декорацию к старому фильму, тихому, провинциальному, немного грустному. Галина услышала машину еще издалека, Мотор натужно ревел на ухабах грунтовки. Она как раз подметала крыльцо, занятие бесполезное, потому что хвоя и пыль налипали снова через час, но руки требовали дела, а душа — хоть какой-то иллюзии порядка. Сын вышел из машины, огляделся. Лицо его было напряженным, будто он репетировал что-то по дороге и все равно не выучил. В руках — кожаная папка, из тех, что носят менеджеры среднего звена, чтобы казаться серьезнее.
- Мам, привет! Он чмокнул ее в щеку, пахнул дорогим одеколоном и чем-то еще, тревогой, что ли. Как ты тут?
- Нормально, — Галина вытерла руки о фартук. Заходи. Чай поставлю. Он прошел в дом, сел за стол, положил перед собой папку. Пальцы барабанили по столешнице, нервно, дробно. Галина поставила чайник на плиту, достала печенье, овсяное, которое привезла из города еще в прошлый приезд.
- Как Инга? — спросила она, потому что молчание становилось тяжелым.
- Хорошо». Токсикоз замучил, конечно, но врач говорит, это нормально. Павел откусил печенье, проживал, не глядя на мать. - Мам, я вот по делу приехал. Сердце Галины дернулось, один удар, резкий как предчувствие. Она села напротив, сложила руки на коленях.
- Слушаю». Он открыл папку. Внутри белели листы с мелким шрифтом, официальные, казенные, пугающие своей серьезностью. Мам, мы с Ингой тут подумали. Начал он и замолк. Потом вздохнул, потер лицо ладонями. Короче. Твоя квартира же трешка. Хорошая, в центре. Сейчас за нее можно получить приличные деньги. Галина молчала. Внутри все сжалось, затвердело. Мы хотим продать ее, выпалил Павел быстро, будто боялся, что не успеет. И купить квартиру в новостройке. На этапе котлована. Там дешевле, понимаешь? А потом, когда дом сдадут, она уже будет стоить в полтора раза больше. Это выгодно.
- Выгодно», — повторила Галина. Голос ее звучал ровно, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды.
- Да. Павел оживился. Мам, ну посуди сама. Мы с ипотекой не потянем, у нас ребенок будет. А если продать, то и новую квартиру купим, и тебе студию потом возьмем. Маленькую, но твою. Отдельную. Потом Галина посмотрела ему в глаза.
- Когда? Он отвел взгляд.
- Ну, когда распродадимся? Года через два. Может, три. Мам, ты же понимаешь, сейчас кризис, деньги не лишние. А тебе зачем трёшка? Одной? Ты же всё равно тут живёшь большую часть времени.
Меня выгнали, хотела сказать Галина, но слова застряли где-то между горлом и сердцем.
- А пока ты будешь здесь, — продолжал Павел, теребя край бумаги. Мы дом утеплим, печку новую поставим. Зимой тоже можно будет жить. И в город к нам приезжай, конечно. Ты же бабушкой будешь. Внук — это же. Он замолк. Галина видела, как дергается желвак на его скуле. Он мучился. Страдал. Но продолжал говорить. - Мам, я не потяну ипотеку. Зарплата у меня средняя, Инга в декрет уйдет. А ребенка надо одевать, кормить. Ты же хочешь, чтобы внук жил как человек? Чтобы у него было свое, нормальное жилье?
И вот оно, то самое слово, которое пробивает любую защиту. «Внук». крохотный человечек, которого Галина еще не видела, но уже любила той безумной, слепой любовью, на которую способны только бабушки. Она представила его, розового, теплого, с пухлыми кулачками. Представила, как держит его на руках, как целует макушку, как поет колыбельную.
- Мам, ну скажи что-нибудь, — взмолился Павел. Я же для вас стараюсь. Для тебя и для него. Галина смотрела на сына. на его измученное лицо, на дергающиеся руки, на глаза, в которых плескалась мутная смесь стыда и надежды. Она вспомнила того мальчика, которого отмечали ростом на дверном косяке. Вспомнила, как он плакал от ангины, и муж давал ему ириску. Вспомнила, как он защищал диплом, и они с мужем сидели в первом ряду, такие гордые, что, казалось, вот-вот лопнут от счастья. Это же мой сын, — думала она. Мой мальчик. Он не может желать мне зла. Не может.
- Что мне подписать? Спросила она тихо. Павел выдохнул, долго, с облегчением. Достал из папки листы. Генеральную доверенность. С правом продажи. Это чтобы ты каждый раз не ездила в город, не стояла в очередях. Я все сам сделаю, риелторов найду, документы оформлю. Тебя вообще дергать не буду. Он положил перед ней ручку. Галина взяла ее. Тяжелая, металлическая, холодная. Буквы в документе плыли перед глазами, мелкие, юридические, непонятные. Она видела слова «доверяю», «право распоряжения» безотзывное.
- Паша, — сказала она, не поднимая головы. А мне точно купите студию?
- Конечно, мам. Он накрыл ее руку своей. Обязательно. Я же обещаю. Ты мне веришь?
Она посмотрела на него. И кивнула. Подписала. Почерк вышел дрожащим, угловатым, не похожим на ее обычную подпись. Павел быстро сгреб листы, убрал в папку.
- Все, мам. Спасибо тебе. Огромное. Он встал, обнял ее. Она чувствовала, как колотится его сердце. Я тебе позвоню, ладно? Как только что-то решится. Он ушел так же быстро, как приехал. Мотор взревел, машина развернулась, покатила по грунтовке, подпрыгивая на кочках. Галина стояла на крыльце и смотрела ей вслед. Руки дрожали. Она спрятала их в карманы фартука, жала в кулаки.
- Все правильно, — убеждала она себя. Это для внука. Для семьи. Для них. Но почему-то из глаз потекли слезы.
- Ильинична.
Она вздрогнула. Обернулась. Фёдор стоял у калитки, высокий, хмурый, с топором в руках. Видимо, колол дрова и услышал машину.
- Это сын был? — спросил он. Галина кивнула. Вытерла глаза рукавом. - Погостил?
- Нет. Он. По делам. Фёдор молчал. Смотрел на неё долго, изучающе. Потом воткнул топор в колоду, подошёл ближе.
- Документы привозил? Она замерла.
- Откуда?
- Да видел я папку. И лицо твое вижу. Он вздохнул тяжело. Что подписала?
- Доверенность. На продажу квартиры. Слова выходили сами, будто ей нужно было выговориться. Они новую купят. И мне потом студию. Для внука.
- Зря, сказал Фёдор. И голос его был жёстким, как удар топора по полену. Зря Ильинична.
- Почему? Она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, колючее, протест, обида. Это же мой сын! Он не обманет!
- Волк не станет сторожить овец, — произнес Фёдор медленно, глядя ей в глаза. Как ни приручай, как ни корми, волком останется! А ты ему стадо отдала!
- Вы не знаете моего сына, — выдохнула Галина. Он не такой. Он добрый. Просто запутался. Фёдор покачал головой.
- Может и добрый. Только доброта, она как мышца. Не тренируешь, атрофируется. А этой он кивнул в сторону дороги, по которой уехала машина, этой бабе наплевать на доброту. Ей квартира нужна. И она её получит.
- Уйдите, — прошептала Галина. Пожалуйста. Уйдите. Он постоял ещё немного, потом молча развернулся и пошёл к своему участку. Широкая спина в телогрейке, тяжёлая походка. Галина смотрела ему вслед, и в груди разливалась пустота, холодная, липкая, беспросветная. Она вернулась в дом. Села за стол. Перед ней стоял недопитый чай в чашке сына. Она взяла её, поднесла к губам. Остыл. Она всё равно допила, медленно, глоток за глотком, будто это был не чай, а последняя связь с тем миром, где сын еще был ее мальчиком, а не чужим человеком с кожаной папкой в руках. За окном сгущались сумерки. Где-то в лесу кричала сова, протяжно, тоскливо. Галина сидела в темноте и не зажигала свет. Она думала о внуке. О крохотных ручках, которые она, может быть, никогда не поддержит. О студии, которую обещали. О квартире, которую она только что отдала. И о словах Федора, которые засели занозой в самое сердце. Волк не станет сторожить овец.
- Неправда, — шептала она в пустоту. Неправда. Он же мой сын.
Но пустота не отвечала. Ноябрь пришел как наказание. Сначала дожди, холодные, косые, превращавшие грунтовку в месиво из грязи и луж. Потом ветер, ледяной, северный, срывавший последние листья с берез и загонявший их в углы, под заборы, к порогам. А следом — похолодание. Резкое, злое, будто природа решила напомнить людям, кто здесь главный. Галина проснулась от того, что не могла согреться. Печь давно остыла, дрова кончились вчера вечером, а новые таскать не было сил. Голова гудела, в висках стучала, горло словно ободрали наждаком. Она попыталась встать, но ноги подкосились. Пришлось опуститься обратно на топчан, натянуть на себя всё, что было, два одеяла, мужнину куртку, старый плед. Не помогало. Холод забирался под кожу, проникал в кости, сворачивался там тугой пружиной.
Простыла, подумала она отстранённо, будто это случилось не с ней, а с кем-то посторонним. За окном бушевал ледяной дождь. Капли били по стеклу дробью, превращались в наледь, стекали мутными потёками. где-то вдалеке хрустнула, треснула, оборвала провода, наверное. Свет в доме погас. Галина лежала в сером полумраке и слушала, как дождь барабанит по крыше, как стонет ветер в щелях, как ее собственное дыхание становится хриплым, надрывным. Телефон лежал на столе, черный, молчаливый, разреженный. Она забыла поставить его на зарядку. Или не забыла, а просто не было сил дойти. теперь это не имело значения. Еда кончилась позавчера. Оставалась банка огурцов от Федора, но открыть ее не хватало силы. Галина пыталась пить воду, холодную, из ведра, которая стояла у печки. Глотала с трудом, давилась, но заставляла себя. Надо пить. Помнила, из какой-то книжки или из школьных уроков, что при болезни надо пить много. День сменялся ночью, ночь, днем. или не сменялся, просто серость разной плотности. Галина проваливалась в забытье, всплывала, снова проваливалась. Ей снился муж. Он стоял у порога, в той самой куртке, что висела в сенях. Улыбался, протягивал руку.
- Пойдем, Галя. Чего лежишь?
- Не могу, — шептала она. Холодно.
- Здесь теплее. Я печку топлю. Иди ко мне. Она тянулась к нему, но руки не слушались. Муж качал головой, разворачивался, уходил. Она кричала ему вслед, но голос застревал в горле, выходил хрипом, бессильным и жалким. Потом снился Павел, маленький, пятилетний. Он плакал, звал ее.
- Мама, ну мама, вставай! Но она не могла. Лежала и думала. Сейчас, сыночек, сейчас встану. Только не сейчас. Потом. В городе, в квартире с ободранными стенами и запахом свежей штукатурки, Инга листала фотографии на планшете.
- Смотри, Паш, вот это мне нравится! Трёшка, но в хорошем районе. Рядом школа, садик. И дом почти готов, через полгода заселения. Павел кивал, не слушая. Перед ним на столе лежали папки с документами, договоры, выписки, справки. Риелторы торопили. Покупатель на мамину квартиру нашелся быстро, слишком быстро, если честно. Какой-то бизнесмен, готовый платить наличными. Инга была в восторге.
- Паша, ты чего завис? Она ткнула пальцем в экран. Давай звони риелтору, говори, что согласны.
- Подожди, — Павел взял телефон, набрал номер матери. Гудки. Долгие, пустые. Сбросилась. Не берет.
- Обиделась, наверное, фыркнула Инга, не отрываясь от планшета. Манипулирует. Типа вы меня бросили, я теперь трубку не беру.
- Да нет, мама не такая, начал было Павел, но жена перебила.
- Паш, ну пойми. Она отложила планшет, потерла виски. Лицо ее было усталым, под глазами темные круги. Мне тоже страшно, честно. Токсикоз замучил, я еле стою на ногах. Хочется, чтобы хоть что-то в жизни было стабильно. Своя квартира, нормальная, где можно ребенка растить. Я не со зла. Просто. Устала от этой неопределенности. Голос ее дрогнул. Павел посмотрел на жену, бледную, измученную ранним сроком беременности, и почувствовал привычную вину. Может, она и права? Может, он действительно слишком много думает о матери и слишком мало о собственной семье?
- Все старики одинаковые, продолжила Инга мягче, взяв его за руку. Любит поиграть на жалость. Не парься. Созреет, сама позвонит. Он хотел возразить, но промолчал. Снова набрал, снова гудки. Положил телефон на стол, потер переносицу. В голове скреблась тревога, тихая, настойчивая, как мышь под полом.
- Слушай, а может съездить? — сказал он. Проверить, как она там.
- Ты серьёзно? Инга оторвалась от планшета, уставилась на него. У нас через три дня сделка. Риелторы ждут подписи. А ты хочешь в эту глушь тащиться?
- Просто телефон не отвечает.
- Разрядился. Или забыла зарядить. Паш, ну не маленькая уже, справится. Да и сосед у неё есть, этот. Как его? Фёдор. Вон, прошлый раз печку ей чинил. Пусть и дальше помогает.
Павел кивнул. Логично. Все логично. Мама справится. Она же всегда справлялась. Он снова посмотрел на телефон. Экран был темным, пустым, как колодец, в котором не видно дна. Федор заметил неладное на третий день. Обычно из трубы Галининого дома вился дымок, тонкий, серый, но постоянный. А тут труба молчала. Сначала он подумал, что она уехала, может, сын забрал обратно в город. Но потом увидел, что калитка не заперта, а на крыльце лежит нетронутая охапка дров, которую он сам принес позавчера. Фёдор постоял у калитки, прислушался. Тишина. Даже не тишина, пустота, звенящая и холодная. Он толкнул дверь. Заперто. Постучал.
- Ильинична. Жива? Ответа не было. Фёдор отступил на шаг, оценил дверь. Старая, хлипкая. Он уперся плечом, рванул. Дерево хрустнуло, замок выскочил из косяка с визгом. Дверь распахнулась. Внутри было темно и так холодно, что дыхание вырывалось паром. Фёдор шагнул через порог, огляделся. Галина лежала на топчане, маленькая, скрюченная, укутанная в тряпьё. Лицо серое, губы синие.
- Господи! — выдохнул Фёдор. Он подошёл, тронул её за плечо. Она не шевелилась. Он приложил пальцы к шее, пульс был слабый, рваный, но был. Дыхание хриплое, булькающее. Ну ты держись! — пробормотал он. Держись, слышишь? Скорую вызвать бесполезно, дороги размыло, не проедут. Да и телефон Галины разряжен, а свой он оставил дома. Фёдор выругался сквозь зубы, коротко, злобно. Потом засуетился. Сначала — печь. Он натаскал дров, набил топку до отказа, растопил. Дым валил густой, едкий, труба была забита, тяга плохая, но это не важно. Важно — тепло. Он открыл дверцу печи настеж, чтобы жар шёл прямо в комнату. Топил по-чёрному, как в войну, когда выживание важнее правил. Потом — Вода. Он вскипятил чайник, развел кипяток холодной водой, чтобы не обжечь. Приподнял Галину, поддерживая одной рукой за спину, другой поднес кружку к губам.
- Пей, — приказал он. Давай по глоточку. Она застонала, попыталась отвернуться, но он был настойчив. Влил ей в рот немного воды, подождал, пока проглотит. Снова. И снова. - Молодец, — пробормотал он. Держишься. Давай дальше. Он укутал ее во все, что нашел, одеяло, тряпки, свою телогрейку, которую снял с себя. Подтащил топчан ближе к печи. Сам сел рядом, на табурет, и стал ждать. Галина металась в бреду. Бормотала что-то невнятное, звала кого-то. Федор слушал, хмурился, молчал. Иногда она открывала глаза, мутные, невидящие, смотрела на него, но не узнавала.
- Муж! — шептала она. Ты пришел?
- Не муж! — отвечал Федор. Сосед! Лежи спокойно!
Он отпаивал ее каждый час. Таскал воду, кипятил, остужал. Подносил ко рту, терпеливо ждал, пока она выпьет хоть немного. Когда она задыхалась от кашля, он поднимал ее, похлопывал по спине, осторожно, но твердо. Ночью температура поползла вверх. Галина горела. Фёдор смачивал тряпку холодной водой, прикладывал колбу к вискам. Менял каждые десять минут. Руки его были натружённые, грубые, но прикосновение удивительно бережное.
- Не сдавайся, — говорил он тихо, будто боялся спугнуть её. Не сдавайся, — Ильинична. Ещё рано. На вторые сутки температура начала спадать. Галина открыла глаза, уже ясные, осознанные. увидела Фёдора, сидящего рядом. Он дремал, откинувшись на спинку табурета, голова склонилась на бок. Лицо серое от усталости, щетина густая, под глазами темные круги.
- Фёдор Кузьмич, — прошептала она. Он вздрогнул, открыл глаза.
- Очнулась, — выдохнул он. Ну, слава Богу!
- Вы здесь? Голос её был хриплым, слабым. Сколько?
- Двое суток. Ответил он. Лежи, не вставай. Сейчас чаю принесу. Он встал, подошел к плите. Галина смотрела ему вслед, на широкую спину, на седые волосы, торчащие во все стороны, на натруженные руки, которые разливали чай по кружкам. Она смотрела и понимала, этот человек спас ей жизнь. Не сын. Не невестка. Не родная кровь. Сосед. Почти чужой. А спас.
- Спасибо, — сказала она, когда он вернулся с кружкой. Фёдор махнул рукой.
- Брось. Соседи для того и есть. Он подал ей чай. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по груди, как возвращаются силы, медленно, по капле, но возвращаются. За окном всё ещё шёл дождь. Ледяной, беспощадный. Но в доме было тепло. Печь потрескивала, пахло дымом и чаем. И Галина вдруг подумала, может, она не совсем одна в этом мире. Может, есть еще люди, которым мне все равно. Не потому, что должны, а просто потому, что так правильно. Она посмотрела на Федора. Он сидел, допивая свой чай, и смотрел в окно. Профиль его был суровым, резким, но в глазах теплилось что-то мягкое, забота, что ли. Или просто человечность, которой так не хватало последние месяца.
- Фёдор Кузьмич, позвала она тихо. Он обернулся. А! Вы хороший человек! Он усмехнулся, коротко, невесело.
- Да ладно! Обычный! Но Галина видела, как дрогнули уголки его губ. Видела, как он отвёл взгляд, будто ему стало неловко от этих простых слов. И она подумала, а ведь ему тоже одиноко. Так же, как мне. И это было странное, пронзительное открытие, понять, что даже в самом холодном ноябре можно найти тепло. Не там, где ждешь, а там, где не искал.
Федор зарядил телефон Галины от автомобильного аккумулятора, примотал провода изолентой, подключил через самодельный переходник. Старая армейская хитрость, которую он помнил еще с 80-х. Телефон ожил, экран мигнул. 23 пропущенных вызова. Фёдор хмыкнул.
- Значит, всё-таки звонил. Поздно спохватился сынок. Он нашёл в контактах Паша, нажал вызов. Ждал, глядя в окно, на серое ноябрьское небо. Гудки тянулись, словно сомневались, соединять или нет.
- Мам! Голос в трубке был встревоженным, виноватым. Мам, ты где? Я звонил тебе сто раз. Телефон не отвечал, я уже думал.
- Это не мать, перебил Фёдор. Голос его был жёстким, как железо по стеклу. Это сосед. Фёдор Кузьмич. Пауза. Долгая, вязкая.
- А где? Где мама?
- Лежит. Еле живая. Воспаление лёгких. Двое суток в бреду была, температура под сорок. Я её выхаживал, потому что больше некому.
- Что? Как? Павел задыхался, Слова вылетали обрывками.
- Скорую вызывали? Врача?
- Дороги размыло. Скорая не проедет. Да и поздно уже было вызывать. Она умирала, парень. Понимаешь? Умирала. Одна, в холодном доме, без еды, без света. Пока ты там наследство делил.
- Я не. Мы не. Павел осёкся. Мы не знали. Телефон не отвечал. Я думал.
- Думал, что обиделась, да? Фёдор усмехнулся без радости. - Что манипулирует? Жена твоя, небось, так и сказала. Тишина в трубке была такой густой, что можно было резать ножом. - Послушай меня внимательно, сынок, продолжал Фёдор, и в голосе его было столько презрения, что Павел физически ощутил его даже через телефонную связь. Мать чуть не умерла. Чуть. Не. Умерла. Понял? Еще пару часов, и ты бы приехал за гробом. Но она держалась. Не знаю, за что, за тебя, наверное. Дура старая.
- Я приеду, — выдохнул Павел. Прямо сейчас. Я.
- Поздно уже ехать, — отрезал Федор. Ночь на дворе, дороги убитые. Утром приедешь. И знаешь что? Я ей ничего не скажу. Про то, что ты звонил. Пусть сама решит, нужен ты ей или нет. А ты подумай по дороге, если не приедешь, забирать будет некого. Понял?
Он швырнул телефон на стол, не дожидаясь ответа. Руки дрожали от злости, от бессилия, от желания вцепиться этому хлюпику в глотку и встряхнуть как следует. Но нельзя. Не его дело. Не его сын. А жаль. Павел стоял посреди комнаты с телефоном в руке, и не мог пошевелиться. Слова Фёдора гвоздями вбивались в голову, один за другим, умирала. Одна. В холодном доме. Он представил мать, маленькую, серую, скрюченную под тряпьём, зовущую кого-то в бреду. И понял, она звала его. Сына. Который был в это время в ресторане, в тёплой квартире, в новой машине.
- Паша, ты чего встал? Инга вышла из спальни в халате, зевая.
- Звонил сосед матери, - выдавил он. - Она чуть не умерла, воспаление легких.
Инга замерла, потом нахмурилась.
- Ну и что теперь.
- Скорую вызвали, дороги размыло, сосед выхаживал ее двое суток.
- Ясно, - Инга скрестила руки на груди. - Значит опять манипуляция типа я тут при смерти а вы про квартиры думаете. Паш ну не ведись! Это классический прием!
Павел посмотрел на нее. Посмотрел долго, изучающе, будто видел впервые. Ее накрашенные ногти, свежую укладку, новый халат с вышивкой. Она стояла в квартире его матери, в трешке, которую они уже продали какому-то бизнесмену, и говорила про манипуляцию.
- Я еду, — сказал он тихо.
- Куда? Инга шагнула к нему. Паша, ты забыл? У нас послезавтра подписание. Риелторы ждут. Задаток внесен.
- Мне плевать на задаток.
- Что? Голос ее взвился до визга. Ты о чем? Мы полгода эту сделку готовили. Квартиру нашли. Я беременна, между прочим. Нам жить негде.
- У нас есть где жить, Павел взял куртку с вешалки. В этой квартире. Моей матери. Которую я украл у нее.
- Не украл, а правильно распорядился. Инга схватила его за рукав. Паш, ну одумайся. Твоя мать старая, ей много не надо. А нам с ребенком нужна нормальная жилплощадь.
Он высвободил руку. Резко, так что она отшатнулась.
- Отпусти.
- Паша.
- Я сказал, отпусти. Он оттолкнул ее, не сильно, но решительно. Инга упала на диван, уставилась на него широко раскрытыми глазами. В них плескалась смесь изумления и ярости.
- Ты! Ты меня толкнул?
- И еще толкну, если не заткнешься, — выдохнул Павел. - Я еду к матери. И когда вернусь, мы поговорим. Серьезно поговорим.
Он вышел, не оборачиваясь. Инга кричала что-то ему вслед, но он не слушал. Слова теряли смысл, превращались в шум. Перед отъездом Павел заехал в квартиру матери, нужны были какие-то документы, которые риелторы требовали для окончательного оформления. Он отпер дверь, шагнул внутрь и застыл. Квартира была мертва. Рабочие уже ободрали обои в коридоре и зале. Голые стены, исцарапанные, с остатками клея. На полу горы мусора, куски бумаги, пыль, щепки. Пахло штукатуркой и разрухой. Окна без штор, зияли черными дырами, за ними мигали огни ночного города, равнодушные, чужие. Павел медленно прошел по комнатам. Здесь была кухня, маленькая, уютная, где мать пекла пироги по воскресеньям. Теперь она была пуста, ободранные стены, вырванная мойка, следы от мебели на полу. Здесь была гостиная, с телевизором, с диваном, с книжными полками. Теперь голое пространство. Он дошел до коридора. И увидел. На полу, среди строительного мусора, валялся кусок дверного косяка. Тот самый, с зарубками. Рабочие, видимо, сняли старые двери, выломали коробки. Косяк раскололи пополам, швырнули на пол, ненужный хлам. Павел опустился на корточки, поднял обломок. Дерево было тяжелым, занозистым. Он провел пальцами по рискам, еле заметным карандашным линиям, поднимающимся вверх. Каждое день рождения. Каждое – год его жизни. Паша, 5 лет. 1988. Паша, 10 лет. 1993. Паша, 15 лет. 1998. Последняя метка, Паша, 22 года. 2005. Он помнил тот день. Вернулся из армии, похудевший, загорелый. Отец обнял его, расцеловал, потом велел встать к косяку.
- Давай отметим. Ты теперь мужик. Мать стояла рядом, улыбалась сквозь слезы. Отец провел черту над его головой, последнюю. Через месяц он умер. Павел сжал обломок так сильно, что заноза вонзилась в ладонь. Боль была острой, отрезвляющей. Он смотрел на этот кусок дерева, на все, что осталось от его детства, от его дома, от его прошлого, и понимал, он сам это уничтожил. Сам. Своими руками. Не Инга. Не Риелторы. Не обстоятельства. Он...
Павел опустил голову на колени и заплакал. Беззвучно, судорожно, так, как не плакал с тех пор, как хоронил отца. Слезы капали на обломок косяка, смешивались со строительной пылью, въедались в дерево.
- Прости, — прошептал он. Мам, прости! Пап, прости! Господи, что я наделал!
Он сидел так долго, может минуту, может час. Потом встал, вытер лицо рукавом, сунул обломок косяка за пазуху. Не мог оставить его здесь, в мусоре. Не мог. Документы он так и не взял. Плевать на документы. Плевать на сделку. Он вышел из квартиры и больше не оглянулся. На дачу Павел приехал под утро. Дорога была кошмаром, грязь, ухабы, ледяной дождь, который превращал лобовое стекло в мутное пятно. Он ехал медленно, вслушиваясь в рев мотора, в стук дворников, в собственное сердцебиение. Дом матери встретил его светом в окне. Теплым, желтым, живым. Павел вышел из машины, поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Она была приоткрыта, замок сломан. Внутри было тепло. Печь потрескивала, пахло дровами и чаем. За столом сидел Фёдор, хмурый, седой, с усталыми глазами. Рядом на топчане лежала мать. Бледная, исхудавшая, но живая. Она повернула голову, посмотрела на сына.
Павел шагнул вперёд, и ноги подкосились. Он упал на колени прямо у порога. Смотрел на мать снизу вверх, и слова не шли. Застревали, душили, рвались изнутри.
- Мам! — выдавил он. Мама, прости! Прости меня! Я... Я всё понял! Я идиот! Я предатель! Я...
- Паша, тихо сказала она.
- Я верну квартиру! — он говорил быстро, захлёбываясь словами. Я всё отменю! Скажу риелторам, что сделка не состоится! Мы с Ингой разъедемся! Я всё исправлю, слышишь? Всё!
Галина протянула руку. Павел подполз ближе, схватил её ладонь, тонкую, холодную, знакомую до боли. Прижал к щеке, к губам, к колбу.
- Прости! — шептал он. Прости, прости, прости! Фёдор встал, подошёл к двери. Остановился рядом с Павлом, посмотрел на него сверху вниз. Долго! — оценивающе.
- Мужиком будешь, — сказал негромко, слова держи. А нет, лучше не приезжай больше. Ясно?
Павел кивнул, не отрывая лица от материнской руки. Фёдор вышел. За ним захлопнулась дверь, тихо, но окончательно. А в доме осталось только двое, мать и сын. И тишина между ними, такая тяжёлая, что, казалось, треснут стены. Но сквозь эту тишину пробивалось что-то ещё. Что-то тонкое, хрупкое, но живое. Прощение или хотя бы его возможность.
Павел аннулировал доверенность на следующий же день. Приехал к нотариусу, написал заявление, заплатил пошлину. Риелторы звонили, возмущались, грозили судом. Инга устроила истерику, кричала, плакала, швыряла посуду. Говорила, что он разрушил их будущее, что она беременна, что у них теперь ничего нет.
- У нас есть квартира, — ответил он спокойно. Мамина. Наша! Будем жить в ней!
- Я не буду жить со свекровью! В- ыкрикнула Инга.
- Тогда не будешь жить со мной! сказал Павел. И впервые за все годы их отношений не испугался ее слез.
Она уехала к матери. Через неделю прислала СМС. Подаю на развод. Он ответил. Хорошо. Еще через три дня пришло второе сообщение. Беременности не было. Тест ошибся или я сама не знаю. Не важно уже. Павел долго смотрел на экран. Не знал, врет она, или правда так вышло. Ложно-положительные тесты бывают на ранних сроках, он гуглил как-то из любопытства. Но сейчас это не имело значения. Между ними больше ничего не было, ни ребенка, ни доверия, ни будущего. И странное дело, не стало больно. Стало легко, будто сняли с плеч груз, который он тащил, не замечая тяжести. Квартиру они с матерью не стали ремонтировать. Не до того. Галина выздоравливала медленно, кашель еще мучил по ночам, силы возвращались по капле. Павел переехал к ней, спал на раскладушке в гостиной. Варил ей бульоны, следил, чтобы пила лекарства, читал вслух по вечерам, старые книги, которые она любила. Стены в квартире остались ободранными. Но Павел вымыл их, заделал дыры шпаклевкой, покрасил в простой белый цвет. Повесил занавески, которые мать хранила в шкафу. Расставил мебель. И квартира ожила, не новая, не с евроремонтом, но своя. Живая.
31 декабря Павел встал рано. Съездил на рынок, купил елку, небольшую, пушистую, пахнущую лесом и морозом. Принес домой, поставил в углу. Галина сидела в кресле, не в том отцовском, его пока не было, а в обычном, с подлокотниками, и смотрела, как сын наряжает дерево.
- Игрушки старые, — сказала она. Еще с твоего детства.
- И отлично, — Павел повесил шар, красный, с золотыми звездочками. Пусть старые, зато родные.
Она улыбнулась. Впервые за долгие недели улыбнулась по-настоящему, не из вежливости, а от тепла, разливающегося внутри. В обед Павел исчез. Сказал, что поедет за продуктами, но вернулся только к вечеру. Когда вошел в квартиру, в руках он нес что-то 14 большое, укутанное в одеяло.
- Мам, закрой глаза, — попросил он. Галина послушно зажмурилась. Слышала, как он возится, что-то переставляет, тяжело дышит. - Открывай. Она открыла глаза и ахнула. Перед ней стояло кресло. самое. Вольтеровское, с высокой спинкой, с бордовой обивкой. Только обивка была новая, такая же по цвету, но чистая, без потертостей. Дерево отполировано, блестит. Запах, свежий, с легким оттенком мастики и лака.
- Паша. Голос ее дрогнул. - Откуда?
- Я его спас, сказал он тихо. Тогда, когда мы переезжали. Инга велела выбросить, а я... Я позвонил дворнику. Попросил не трогать. Потом забрал, отвез в гараж к другу. Соврал Инге, что оно на свалке. А сам отвез в мастерскую. Обещал мастеру заплатить позже, когда деньги будут. И вот. Он провел рукой по спинке. Успел забрать перед Новым годом.
Галина встала, подошла к креслу. Провела пальцами по подлокотникам, знакомая форма, знакомые изгибы. Села. Кресло приняло ее, обняло, как старый друг. Она закрыла глаза, вдохнула запах свежего лака, и сквозь него, еле уловимо, почудился другой запах. Табак. Муж.
- Спасибо, — прошептала она. Спасибо тебе, сынок. Павел присел рядом на корточки, взял ее за руку.
- Мам, я же сын своего отца. Должен быть. Хочу быть. В дверь позвонили. Павел открыл. На пороге стоял Фёдор Кузьмич, в тёмном костюме, чуть помятом, но аккуратном, с белой рубашкой и даже при галстуке. В руках — бутылка шампанского и букет из еловых веток, перевязанных красной лентой.
- С наступающим, — сказал он, протягивая букет Галине. Пригласили вроде. Вот и пришёл.
- Проходите, Фёдор Кузьмич, — Галина улыбнулась. Конечно пригласили. Вы же нас спасли.
- Ну, это громко сказано, — пробурчал Фёдор, но было видно, что слова её тронули. Он разулся, прошёл в комнату, огляделся.
- Кресло вернули. Молодец, Павел! Правильно сделал.
Они сели за стол, скромный, но уютный. Галина испекла пироги, как пекла всю жизнь. Павел приготовил салаты, достал припасы. Ёлка мигала гирляндами, за окном падал снег, первый в этом году, мягкий, тихий. Фёдор разлил шампанское по бокалам. Они встали, подняли бокалы. За окном гремели куранты, далёкие, торжественные.
- За что выпьем? — спросил Павел.
Галина посмотрела на него, потом на Фёдора. Два мужчины, один молодой, её кровь, её ошибка и её надежда. Другой, пожилой, чужой, но ставший роднее многих родных. И поняла вдруг, Семья — это не обязательно кровь. Это те, кто рядом. Те, кто не бросает. Те, с кем тепло даже в самую холодную зиму.
- За дом, — сказала она. За то, что мы снова вместе. За то, что мы целы.
- За дом, — эхом повторил Павел.
- За дом, — согласился Фёдор. Бокалы звякнули. Шампанское искрилось, пузырьки поднимались вверх, лопались на поверхности, как маленькие звезды, как надежды, как обещания. Они сели, начали есть. Говорили о елке, о снеге, о том, что весной надо дачу утеплить. Павел рассказывал что-то смешное с работы, Федор вспоминал армейские байки, Галина слушала и улыбалась. Просто слушала. Просто была рядом. А в углу, у стены, стояло кресло. Пустое, но не одинокое. Оно было свидетелем. хранителем памяти, символом того, что прошлое не умирает, если его помнят, если его берегут.
Павел смотрел на мать, на ее светлое, спокойное лицо, на руки, сложенные на коленях. Смотрел на Федора, сурового, но доброго, ставшего частью их жизни. За окном кружил снег, в углу стояло кресло отца, на столе дымились пироги. Он встал, открыл балконную дверь, впустить морозный воздух, запах зимы и хвой. Постоял на пороге, вдыхая холод. Я дома, — подумал он. И улыбнулся. Просто. Без евроремонта и новостроек. Без лжи и чужих квартир. Дома. И этого хватало.
Дорогие друзья. Это история о том, что настоящая семья не всегда кровь, а те, кто не предает в трудный час. Галина потеряла дом, но обрела человечность там, где не ждала. Павел успел остановиться на краю пропасти.
А вы? Простили бы на месте Галины? Смогли бы, как Павел, признать ошибку и все исправить? Поделитесь своей историей в комментариях, ваш опыт может кого-то спасти. Если рассказ тронул душу, поставьте лайк, перешлите близким. И подпишитесь на наш канал, здесь живут истории, которые меняют сердца. Спасибо, что были с нами.