— Замечательно…
Светлана поправила воротничок новой блузки, глядя в мутное, покрытое жирным налетом зеркало над раковиной. Сегодня был тот самый день. День, к которому она шла последние полтора года, отказывая себе в лишней чашке кофе, в новых сапогах и даже в нормальном отпуске. Сегодня они с Кириллом должны были ехать в мебельный салон и внести предоплату за кухню. На карте, привязанной к общему счету, лежали выстраданные триста тысяч рублей.
Она перевела взгляд на старый гарнитур. Это убожество досталось им еще от прошлых хозяев квартиры — рыжий, разбухший от сырости ДСП, местами подклеенный скотчем. Дверца под мойкой висела на одной петле и при каждом открывании издавала звук, похожий на предсмертный стон. Столешница у плиты прогорела, обнажая рыхлые внутренности, а кран капал с методичностью китайской пытки, оставляя ржавую дорожку на эмали. Светлана ненавидела эту кухню. Она ненавидела её запах — смесь старости, сырости и въевшегося за десятилетия жира.
— Кирилл, ты скоро? — крикнула она в сторону коридора, пытаясь придать голосу бодрость. — Такси через десять минут будет, а нам еще до салона по пробкам ехать. Менеджер сказала, если до обеда не успеем, скидку на фурнитуру не дадут.
Кирилл вошел на кухню. Он был в домашнем трико с вытянутыми коленями и старой футболке. На его лице не было и тени того праздничного возбуждения, которое переполняло Светлану. Он выглядел тяжелым, словно на плечи ему положили мешок с цементом. Он молча прошел к столу, отодвинул стул и сел, уставившись в пустую сахарницу.
— Ты чего не оделся? — Светлана замерла, чувствуя, как внутри зарождается неприятный холодок. — Кирилл, мы опоздаем.
— Отмени такси, — глухо произнес он, не поднимая глаз.
— В смысле? — она нервно хохотнула, решив, что это какая-то глупая шутка. — Передумал насчет цвета? Кирилл, мы же утвердили эскиз. «Белый глянец», как я хотела. Вставай, хватит дурить.
— Света, сядь, — он наконец посмотрел на неё. Взгляд у него был странный: колючий, оборонительный и в то же время вызывающий. Так смотрят нашкодившие подростки, которые заранее решили, что лучшая защита — это нападение. — Мы никуда не едем. Кухни не будет.
Светлана медленно опустила сумочку на табурет. Сердце пропустило удар.
— Что значит «не будет»? Деньги на карте. Я вчера проверяла.
— Денег нет, — отрезал Кирилл. Он взял со стола вилку и начал крутить её в руках, избегая встречаться с женой взглядом. — Я их перевел. Вчера вечером.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только ритмичным капаньем крана: кап-кап-кап. Светлане показалось, что пол под ногами качнулся.
— Куда перевел? — её голос стал тихим и плоским. — Нас взломали? Это мошенники? Кирилл, звони в банк, блокируй карту! Чего ты сидишь?!
Она метнулась к телефону, но Кирилл перехватил её руку. Его пальцы сжались на её запястье жестко, до боли.
— Не надо никуда звонить. Я сам перевел. Виталику.
Имя брата мужа прозвучало как выстрел. Виталик — вечная проблема, тридцатилетний ребенок с пивным животом и бесконечными долгами. Человек-катастрофа, который появлялся на горизонте только тогда, когда ему что-то было нужно.
— Виталику? — Светлана выдернула руку. — Ты отдал наши деньги Виталику? Триста тысяч? На что? На очередной «бизнес»? На ставки? Кирилл, ты спятил? Это моя кухня! Я полтора года горбатилась на подработках!
— У него проблемы, — Кирилл нахмурился, его лицо начало наливаться краской. — Серьезные проблемы. Он вчера взял у отца старую «десятку», поехал к друзьям. Выпил немного. На перекрестке влетел в «Гелендваген». Там ребята непростые, Света. Страховки у отца нет, Виталик пьяный был, ГАИ вызывать нельзя было — посадили бы. Те мужики его на счетчик поставили. Сказали: или деньги к утру, или его в лесу найдут по частям.
Светлана слушала, и ей казалось, что это какой-то сюрреалистичный бред. Пьяный деверь, бандиты, разбитая машина... И её кухня, её мечта, её уют, растворившиеся в воздухе ради спасения шкуры взрослого оболтуса.
— И ты отдал всё? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Всё до копейки? А как же мы? Кирилл, посмотри вокруг! У меня шкафы на голову падают!
— Ты что, не слышишь меня?! — вдруг взорвался Кирилл, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел к стене. — Брата могли убить! Или покалечить! А ты про свои доски думаешь?
— Это не доски! — закричала Светлана, и слезы обиды брызнули из глаз. — Это моя жизнь! Я каждый день прихожу сюда и плачу, потому что тут невозможно находиться! А твой Виталик... Пусть бы он сам разбирался! Почему за его пьянку должна платить я? Почему моим комфортом мы затыкаем его дыры?
Лицо Кирилла исказилось яростью. Он шагнул к ней, нависая всей своей массой, загоняя её в угол между холодильником и мойкой.
— Брат разбил чужую машину, его на счетчик поставили! Я отдал ему всё, что мы отложили на ремонт кухни! Помоешь посуду в старой раковине, не развалишься! Родная кровь важнее твоего гарнитура! И только попробуй открыть рот и потребовать деньги назад — я тебя сам урою! — визжал муж, спасая своего бестолкового брата за счет комфорта жены, которая годами готовила на полуразрушенной кухне.
Его крик, казалось, сотряс тонкие стены хрущевки. Светлана вжалась в холодильник, ошеломленная не столько потерей денег, сколько этой звериной ненавистью в глазах человека, с которым прожила пять лет.
— Ты... ты угрожаешь мне? — пролепетала она, не узнавая собственного мужа. — Из-за Виталика?
— Я не угрожаю, я предупреждаю, — Кирилл тяжело дышал, ноздри его раздувались. Он ткнул пальцем ей в лицо. — Ты эгоистка, Света. Меркантильная, бесчувственная тварь. У человека горе, жизнь на волоске висела, а ты про деньги ноешь. Забудь про них. Считай, что мы откупились от беды. Иди переодевайся, видеть тебя в этом парадном виде тошно. Обед приготовь, жрать хочу.
Он развернулся, пнул ножку стола и вышел из кухни, оставив Светлану одну среди облупленных стен и запаха безнадежности. Она стояла, боясь пошевелиться, и смотрела на капающий кран. Кап. Кап. Кап. Каждая капля словно отсчитывала секунды до того момента, когда внутри неё что-то окончательно лопнет.
Светлана стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, за которой скрылся муж. В ушах всё ещё звенел его крик, а в воздухе висело тяжелое, липкое эхо оскорблений. «Меркантильная тварь». Эти слова жгли сильнее пощёчины. Она опустила взгляд на свои руки — ухоженные, с аккуратным маникюром, который она сделала вчера специально, чтобы подписывать договор красивой рукой. Теперь эти руки дрожали так, что пальцы казались чужими.
Она механически потянулась к навесному шкафу, чтобы достать кастрюлю. Надо было что-то делать. Просто чтобы не сойти с ума, чтобы занять себя хоть чем-то привычным. Но дверца шкафа, как назло, снова перекосилась, и стопка тарелок, стоявшая на краю, опасно накренилась. Светлана попыталась их поймать, но руки не слушались. Одна из тарелок — тяжелая, с выцветшим цветочным узором, ещё из приданого свекрови — выскользнула и с оглушительным звоном разлетелась об пол на сотни мелких осколков.
Звук разбитой посуды в маленькой квартире прозвучал как взрыв гранаты.
Не прошло и секунды, как дверь распахнулась. На пороге возник Кирилл. Его лицо, и без того красное от гнева, теперь напоминало багровую маску. Он увидел осколки у ног жены и скривился, будто учуял нестерпимую вонь.
— Ты что творишь? — прошипел он, шагнув к ней. — Решила мне тут концерты устраивать? Психуешь? Посуду бьёшь?
— Она сама... — начала было Светлана, но голос сорвался. Внутри неё вдруг поднялась волна такого отчаянного, жгучего протеста, что сдержаться она уже не могла. — Да! Бью! Потому что я ненавижу эту посуду! Я ненавижу эту кухню! Я ненавижу этот дом и твоего брата-алкаша!
Она схватила со стола ещё одну тарелку, ту самую, с засохшим желтком, которую Кирилл оставил немытой, и с силой швырнула её на пол. Брызги жира и осколки разлетелись по всей кухне, задев ноги мужа.
— Ты украл у меня всё! — кричала она, уже не контролируя себя. — Ты вор! Ты жалок! Ты...
Договорить она не успела. Тяжелая ладонь Кирилла с размаху врезалась ей в щеку. Голова Светланы дернулась назад, она потеряла равновесие и ударилась плечом о холодильник. В глазах потемнело, во рту мгновенно появился металлический привкус крови — зубы рассекли губу изнутри.
В кухне повисла звенящая тишина. Светлана сползла по гладкой поверхности холодильника вниз, прижав ладонь к горящей щеке. Она смотрела на мужа снизу вверх, широко распахнутыми глазами, в которых плескался животный ужас. Он никогда её не бил. Никогда. Даже голоса не повышал так, как сегодня.
Кирилл стоял над ней, тяжело дыша. Он не выглядел испуганным или раскаивающимся. Наоборот, в его глазах читалось мрачное удовлетворение, словно он наконец-то сделал то, что давно следовало сделать — поставил зарвавшуюся бабу на место. Он чувствовал себя хозяином, вершителем судеб, спасителем брата и воспитателем жены.
— Успокоилась? — спросил он ледяным тоном. — Или ещё добавить?
Светлана молчала, боясь пошевелиться. Слезы катились по щекам, смешиваясь с размазанной тушью, но она не смела даже всхлипнуть.
— Я спрашиваю, успокоилась? — рявкнул он, делая шаг вперед и наступая ботинком на крупный осколок, который с хрустом превратился в пыль.
— Да... — еле слышно выдохнула она.
— Отлично, — Кирилл поправил футболку, одергивая её на животе. — А теперь слушай меня внимательно. Ты сейчас встанешь на колени. И соберешь всё это дерьмо. Руками. Без веника. Чтобы прочувствовала.
— Кирилл, пожалуйста... — прошептала Светлана, глядя на острые края фаянса, разбросанные по линолеуму.
— Собирай! — заорал он так, что у неё заложило уши. — У человека горе, брат в долгах, а тебе лишь бы шкафчики новые! Будешь жить так, как я скажу! Я тут мужик, я решаю, куда деньги идут. А если ты хоть кому-то вякнешь про то, что здесь было, если хоть слово матери скажешь или подружкам своим курицам — я тебя из дома выставлю. Голой на мороз вышвырну, поняла? Будешь на вокзале жить.
Светлана медленно, как во сне, опустилась на колени. Холодный линолеум, местами порванный и грязный, холодил кожу через тонкие джинсы. Она протянула дрожащую руку к ближайшему осколку. Острый край впился в подушечку пальца, выступила капелька крови, но боли она почти не почувствовала. Боль внутри была куда сильнее.
Кирилл стоял над ней, скрестив руки на груди, и наблюдал. Он смотрел на свою жену, ползающую у его ног, и чувствовал не жалость, а какое-то извращенное величие. Вот так и надо. Женщина должна знать свое место. Разбаловал он её, позволил мечтать о каких-то ремонтах, когда в семье беда. Ничего, теперь поумнеет.
— Тщательно собирай, — процедил он сквозь зубы. — Чтобы ни крошки не осталось. А потом — марш готовить. И не дай бог суп будет пересолен. Я из-за тебя перенервничал, мне восстанавливаться надо.
Светлана ползала по полу, собирая осколки в ладонь. Слезы капали на грязный пол, на её руки, на черепки разбитой посуды. С каждым подобранным куском, с каждым унизительным движением в ней что-то умирало. Умирала любовь, умирало уважение, умирала та веселая, полная надежд Светлана, которая ещё утром выбирала блузку перед зеркалом.
Вместо них рождалось что-то новое. Холодное, твердое и очень страшное. Она подняла голову и на секунду встретилась взглядом с мужем. Кирилл, уверенный в своей победе, не заметил, как изменились её глаза. В них больше не было страха. Там была пустота. Пустота, в которой зарождался ледяной шторм.
— Я всё поняла, Кирилл, — тихо сказала она, сжимая в кулаке горсть острых осколков так сильно, что костяшки побелели. — Я всё сделаю так, как ты хочешь.
Он хмыкнул, довольный результатом воспитательной работы, и развернулся, чтобы уйти в комнату к телевизору. Он не знал, что только что собственными руками подписал приговор своему спокойствию. Он думал, что сломал её. Но на самом деле он просто выключил в ней человека.
Светлана смывала кровь с рук под струей ледяной воды. Порезы на пальцах и ладонях саднили, но эта острая, пульсирующая боль странным образом отрезвляла. Она смотрела, как розоватая вода уходит в слив той самой раковины, которую она так мечтала заменить, и чувствовала, как внутри неё, где раньше жила теплая, уютная, домашняя женщина, теперь разрастается мертвая ледяная пустыня.
В гостиной работал телевизор. Оттуда доносился закадровый смех какого-то дурацкого ситкома. Кирилл смотрел комедию. Пять минут назад он ударил жену по лицу, унизил её, заставил ползать по полу, а теперь спокойно лежал на диване и смеялся над шутками. Этот смех, приглушенный стеной, действовал на Светлану страшнее, чем его крики. Это был смех человека, для которого насилие стало нормой, перевернутой страницей, незначительным эпизодом, не стоящим рефлексии.
— Света! — донесся его голос, ленивый и барский. — Долго там еще? Я жрать хочу, желудок к позвоночнику прилип. Давай живее, там сейчас футбол начнется.
Светлана выключила воду. Она медленно вытерла руки о кухонное полотенце — старое, застиранное, с пятном, которое не отходило уже год. Всё вокруг было старым, убогим, кричащим о нищете, в которой они жили ради светлого будущего. Будущего, которое Кирилл спустил в унитаз одним переводом на карту брата.
Она достала из холодильника кусок мяса. Оно было замороженным, твердым, как камень. Нужно было отбить его. Светлана открыла нижний ящик стола. Он, как обычно, заел. Пришлось дернуть изо всех сил. Ящик с грохотом вылетел из пазов, едва не упав ей на ноги. Раньше она бы расплакалась от бессилия. Сейчас она лишь спокойно вернула его на место, нащупав тяжелый металлический молоток для отбивания.
Взвесила его в руке. Тяжелый. Литой. Рифленая поверхность холодила кожу.
— Ты оглохла там? — на пороге кухни снова нарисовался Кирилл.
Он уже переоделся в сухую футболку, но выражение лица осталось прежним — смесь самодовольства и снисходительного превосходства. Он окинул взглядом жену, стоящую у разделочной доски, и удовлетворенно хмыкнул. Работает. Метод кнута работает безотказно.
— Готовлю, — ровным, лишенным интонаций голосом ответила Светлана, не оборачиваясь. Она положила мясо на доску.
— Вот и умница, — Кирилл прошел к столу и плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Видишь, как хорошо, когда в доме порядок? Ты не истеришь, я не нервничаю. А то развела тут драму из-за деревяшек. Пойми, Светка, мы же люди, а не потребители какие-то. Вещи — это тлен. Главное — это плечо подставить в трудную минуту.
Он потянулся к хлебнице, отломил кусок горбушки и закинул в рот, громко жуя.
— Виталик звонил, кстати. Благодарил. Сказал, что мы ему жизнь спасли. Представляешь? Жизнь! А ты — кухня, кухня... Мелочная ты баба все-таки. Но ничего, я из тебя человека сделаю.
Светлана замахнулась. Удар молотка по мерзлому мясу прозвучал глухо и влажно.
— Кирилл, — тихо произнесла она, продолжая смотреть на кусок свинины. — А если бы мне нужна была операция? Ты бы тоже отдал деньги Виталику?
— Ну ты сравнила! — фыркнул муж, выковыривая крошку из зуба. — Ты здоровая кобыла, пашешь как трактор. Какая тебе операция? А там реальная угроза была. И вообще, не начинай. Я думал, ты поняла урок.
Удар. Еще удар. Мясо расплющивалось под ударами металла. Светлана била ритмично, методично, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся ненависть.
— Я поняла, — сказала она. — Я очень хорошо всё поняла.
— Вот и славно, — Кирилл зевнул, почесывая живот. — Кстати, нам теперь придется ужаться еще сильнее. Виталику машину чинить надо, да и тому мужику на «Мерседесе» еще за моральный ущерб докинуть обещали, чтобы заявление не писал. Так что со своей зарплаты в следующем месяце тоже мне на карту кидай. А то ты на свои шмотки тратишь, а семья в беде.
Светлана замерла с поднятым молотком. Воздух в тесной кухне вдруг стал густым и вязким, как кисель. Он не просто забрал их накопления. Он собирался доить её дальше. Он уже планировал, как будет высасывать из неё жизнь капля за каплей ради своего брата-паразита. Он не видел в ней жену, партнера, любимую женщину. Он видел в ней ресурс. Бессловесный, удобный ресурс, который можно бить, если он начинает сбоить.
— Ты хочешь, чтобы я отдавала тебе свою зарплату? — переспросила она, медленно поворачиваясь к нему.
— Ну а как ты хотела? — Кирилл развел руками, искренне не понимая её удивления. — Мы одна семья. У нас общий котел. Я решил, что сейчас приоритет — помочь брату встать на ноги. Как только всё утрясется, начнем снова копить на твою кухню. Года через два купим, не развалится твоя халупа.
Года через два.
Светлана посмотрела на шкафчик над головой мужа. Тот самый, который держался на одном анкере, разболтавшемся в крошащейся стене. Она посмотрела на раковину, залитую ржавчиной. На плиту с отломанной ручкой духовки.
Внутри неё щелкнул последний предохранитель. Страха больше не было. Боли не было. Была только кристальная, звенящая ясность. Если эта кухня — причина её унижений, если ради сохранения этого гнилого быта она должна терпеть побои и отдавать последнее, значит, этот быт не имеет права на существование.
— Ты прав, Кирилл, — вдруг улыбнулась она. Улыбка вышла страшной, похожей на оскал черепа. — Вещи — это тлен. Абсолютный тлен.
Она положила молоток на стол. Рядом со сковородой. Тяжелой, чугунной сковородой с длинной ручкой, которую она использовала только по праздникам.
— Жрать давай, — нетерпеливо сказал Кирилл, не заметив этой улыбки. — Философию потом разводить будешь.
— Сейчас, — кивнула Светлана. — Сейчас ты наешься. Досыта.
Она взялась за ручку сковороды. Холодный чугун привычно лег в ладонь. Пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. Она чувствовала вес металла, его сокрушительную мощь. Это был не кухонный инструмент. Это было оружие возмездия.
Кирилл отвернулся к окну, высматривая что-то во дворе. Он был абсолютно спокоен, уверен в своей безнаказанности, в своей власти над этой женщиной и над этим маленьким мирком. Он не знал, что за его спиной уже не стоит его жена Света. За его спиной стояла сама неизбежность, готовая обрушить карточный домик их жизни одним ударом.
Светлана резко развернулась. Тяжелая чугунная сковорода описала в воздухе короткую, свистящую дугу и с оглушительным грохотом обрушилась не на голову мужа, а на эмалированную поверхность плиты. Удар был такой силы, что старая конфорка вдавилась внутрь, а отколовшаяся эмаль брызнула во все стороны, как шрапнель.
Кирилл поперхнулся куском хлеба. Он подскочил на стуле, выпучив глаза, и судорожно схватился за край столешницы.
— Ты че творишь, дура?! — заорал он, брызгая крошками. — Совсем крыша поехала?!
Но Светлана уже не слышала его. В её ушах стоял ровный, монотонный гул, перекрывающий любые звуки извне. Она видела перед собой не кухню, а ненавистную клетку, сколоченную из гнилых досок и несбывшихся надежд. И эту клетку нужно было разрушить.
Второй удар пришелся по дверце навесного шкафа — того самого, что висел на честном слове. Петля с хрустом вырвалась «с мясом», и дверца, кувыркаясь, полетела на пол, едва не задев ноги Кирилла. Следом полетела банка с гречкой, превращаясь в стеклянно-зерновое месиво.
— Стой! Света! — Кирилл вскочил, опрокидывая стул. Его лицо перекосило от страха — не за жену, а за имущество, за тот самый убогий быт, который он так рьяно защищал. — Ты же мебель портишь! Денег нет новую покупать!
— А нам и не нужна новая! — рассмеялась Светлана, и этот смех был страшнее её молчания. — Ты же сказал, старая еще послужит? Вот пусть и служит!
Она с силой ударила сковородой по раковине. Старый фаянс не выдержал. По поверхности побежала жирная трещина, откололся огромный кусок края. Светлана ударила еще раз, и еще, превращая мойку в груду осколков. Затем она схватила тот самый текущий кран обеими руками и с рычанием, полным животной ярости, дернула его на себя. Проржавевшая труба поддалась.
Из стены с шипением вырвалась струя ледяной воды, ударив в потолок, а затем начала заливать пол, смешиваясь с грязью, гречкой и осколками посуды.
— Ты больная! Психопатка! — визжал Кирилл, пытаясь перекрыть вентиль, но поскальзываясь в нарастающей луже. — Мы соседей затопим! На бабки попадем!
Светлана стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша. Её волосы растрепались, на щеке краснел след от удара мужа, а в руках она всё так же сжимала чугунную сковороду, как викинг сжимает боевой топор. Вода хлестала ей на джинсы, но она этого даже не замечала.
— На бабки? — переспросила она, глядя на мечущегося мужа с брезгливым любопытством. — А мне плевать. Пусть топят. Пусть подают в суд. Пусть приходят приставы и описывают этот клоповник. У тебя же нет денег, Кирилл? Ты же всё отдал Виталику? Вот пусть Виталик теперь и платит.
Кирилл наконец закрутил кран под мойкой. Он выпрямился, мокрый, грязный, трясущийся от бешенства.
— Ты... ты всё уничтожила, — прохрипел он, обводя взглядом руины. — Плиту разбила, раковину... На чем готовить будешь? Где посуду мыть? Ты хоть понимаешь, что ты натворила, сука? Ты сама себя наказала!
Он шагнул к ней, сжимая кулаки, намереваясь, видимо, повторить воспитательный урок. Но Светлана перехватила сковороду поудобнее и подняла её на уровень лица. В её глазах была такая ледяная решимость, такая готовность идти до конца, что Кирилл замер. Он понял: ударит. Не задумываясь, проломит череп, и даже глазом не моргнет. Это была уже не та Света, которую он знал пять лет.
— Не подходи, — тихо сказала она. — Только дернись, и я тебе инвалидность оформлю быстрее, чем твоему брату.
Кирилл отступил. Его спина уперлась в мокрый холодильник.
— Ты ненормальная, — пробормотал он, теряя весь свой гонор. — Тебе лечиться надо.
— Я здорова, Кирилл. Впервые за много лет я абсолютно здорова, — Светлана швырнула сковороду в угол. Тяжелый металл с лязгом врезался в стену, оставив вмятину на штукатурке. — Я просто выкинула мусор. Весь мусор.
Она подошла к столу, на котором всё еще стояла тарелка с его недоеденным хлебом. Одним движением руки она смела всё содержимое на пол — прямо в грязную жижу из воды и крупы.
— Жри, — сказала она. — Приятного аппетита. Посуду можешь не мыть, раковины больше нет. Живи так, как ты хотел — скромно, экономно, по-братски.
Светлана перешагнула через лужу и пошла в коридор. Кирилл смотрел ей вслед, ошарашенный, униженный, стоящий по щиколотку в воде посреди разгромленной кухни.
— Ты куда? — крикнул он, и в голосе проскользнули истеричные нотки. — А убирать кто будет? Света! Ты не можешь просто уйти! Это наша квартира!
Она не остановилась. В прихожей она сняла с вешалки плащ, сунула ноги в кроссовки, даже не завязывая шнурки. Взяла сумку. В ней не было денег, но там был паспорт. Этого было достаточно.
— Это твоя квартира, Кирилл, — бросила она через плечо, открывая входную дверь. — Твоя и твоего брата. Родная кровь, помнишь? Вот и живите тут. Любите друг друга, поддерживайте. А с меня хватит. Я свою цену за входной билет в этот цирк заплатила сполна.
— Ты вернешься! — заорал он из кухни, слыша, как она выходит на лестничную площадку. — Куда ты денешься?! Кому ты нужна без денег?! Приползешь через два дня!
Светлана вышла на лестницу. Она не стала хлопать дверью. Она просто оставила её распахнутой настежь. Пусть все соседи видят. Пусть слышат запах сырости и скандала. Пусть заходят и смотрят на Кирилла, сидящего в руинах своего мелочного царьковства.
Она спускалась по ступеням, и каждый шаг отдавался в теле легкостью. Сзади, из открытой квартиры, доносился мат мужа и звук чего-то тяжелого, падающего в воду. Но Светлана уже не оборачивалась. Она вышла из подъезда в серый осенний день, вдохнула холодный воздух и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью. Кухни не было. Семьи не было. Денег не было. Но и цепей тоже больше не было…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ