Администратор — молодая девушка с бейджиком «Вероника» — даже не успела преградить ей путь. Кира прошла мимо неё с той уверенностью, которой обладают только женщины, проработавшие тридцать лет с государственными архивами: спина прямая, взгляд сквозь предметы, в руке — невидимый, но ощутимый мандат на правосудие.
В банкетном зале «Вдохновение» пахло запеченной уткой и дорогим мужским парфюмом, перебивающим запах еды. Свет был приглушен, мерцали гирлянды. Играл джаз — живой саксофонист старался в углу.
Кира остановилась у колонны. Её никто не заметил. Лида стояла к ней вполоборота, запрокинув голову, и демонстрировала своему спутнику — тому самому, в тесном пиджаке, — идеально белую линию шеи. Она смеялась, и в руке у неё покачивался Кири, именно Кири, серебристый клатч.
Это была странная секунда. Время растянулось, как густая патока. Кира видела всё слишком четко: пайетку, оторвавшуюся на платье сестры и висящую на ниточке; жирный блеск на лбу кавалера; пятно от вина на скатерти. Гнев, который гнал её сюда от столика в буфете, вдруг исчез. Вместо него пришла ледяная, медицинская ясность. Как будто она вскрыла нарыв, и теперь оставалось только вычистить рану.
Она подошла к их столику. Саксофон взял высокую ноту.
— Добрый вечер, — сказала Кира. Голос прозвучал буднично, как будто она спрашивала, не занят ли стул.
Лида поперхнулась смехом. Обернулась. Её лицо прошло мгновенную трансформацию: от расслабленной игривости через недоумение к животному ужасу. Глаза расширились, рот приоткрылся, обнажая ряд зубов с помадой на резце.
— Ки... Кира? — просипела она.
— Познакомишь? — Кира перевела взгляд на мужчину. Тот, почувствовав неладное, поспешно встал, вытирая руки салфеткой.
— Э-э... Аркадий, — представился он, протягивая руку. — У нас тут... переговоры. Бизнес-партнерство.
— Вижу, — кивнула Кира. — Очень успешное партнерство. Лида, верни мне сумку.
Лида инстинктивно прижала клатч к груди, как щит.
— Кир, ты чего... Ты что тут делаешь? У нас закрытое...
— Сумку, — повторила Кира. Не громко. Но так, что Аркадий сделал шаг назад, словно не желая попасть под рикошет.
Лида, бегая глазами по залу, медленно протянула клатч. Пальцы у неё дрожали. Кира взяла сумочку — холодную, гладкую, знакомую. Щелкнула замком. Внутри лежал телефон Лиды и смятая пачка тонких сигарет.
— Карту, — сказала Кира.
— Какую карту? — Лида попыталась включить глупец, но вышло жалко.
— С которой ты пять минут назад оплатила этот праздник жизни. Аркадий, я надеюсь, утка была вкусной? Моя сестра угощает. За мой счет.
Она достала телефон и показала Лиде экран с уведомлением.
— Пятнадцать тысяч. Ты украла их у меня, Лида. Это называется кража. Статья 158 Уголовного кодекса.
Лида побледнела так, что слой тонального крема стал похож на маску.
— Я бы отдала! — зашипела она, наклоняясь к Кире. — Завтра бы отдала! Аркадий инвестор, мы подписываем...
— Ты не отдашь, — перебила Кира. Она достала из клатча Лидин телефон и сигареты, небрежно вытряхнула их на скатерть, прямо в тарелку с недоеденным салатом. Телефон звякнул о вилку. — Потому что у тебя ничего нет. И совести тоже нет.
Она захлопнула клатч. Повернулась к Аркадию.
— Всего доброго. Не советую инвестировать. Активы дутые.
Кира развернулась и пошла к выходу. Спиной она чувствовала взгляды всего зала — саксофон замолчал, разговоры стихли. Где-то сзади Лида что-то крикнула — то ли «Стерва!», то ли «Стой!», но этот звук разбился о спину Киры, не причинив вреда.
Она вышла из зала, прошла через фойе, забрала пальто. Гардеробщица удивилась:
— Уже уходите? Только первое действие началось.
— Спектакль окончен, — ответила Кира.
На улице мела метель. Снег летел горизонтально, больно колол щеки. Кира не стала вызывать такси — цены в субботу вечером взлетели до небес, а тратить еще хоть копейку сегодня казалось кощунством. Она пошла к метро.
Ноги в модельных туфлях скользили. Ветер пытался сорвать капюшон. Но внутри было жарко. Адреналин, который держал её в струне последние двадцать минут, начал отступать, уступая место крупной, противной дрожи.
В вагоне метро она села в угол, прижала к себе сумку. Люди напротив смотрели в телефоны, кто-то дремал. Обычные люди. Уставшие, едущие с работы или с гостей. У них были свои семьи, свои сестры, свои кредиты. Кира смотрела на своё отражение в темном стекле двери. Женщина в черном. Красивая. Одинокая. И теперь — абсолютно, кристально злая.
Телефон в кармане начал вибрировать еще на эскалаторе. Она не смотрела на экран. Она знала, кто это.
Вибрация прекращалась и начиналась снова. Звонок. Сброс. Сообщение. Звонок.
Дома она первым делом вытащила сим-карту. Просто выключить телефон было мало — хотелось физически разорвать канал связи. Маленький кусочек пластика лег на тумбочку рядом с ключами.
Квартира встретила тишиной. Идеальной, стерильной чистотой, которую Кира навела перед выходными. Ни одной разбросанной игрушки. Ни крошек на столе. Обычно это радовало. Сейчас эта пустота показалась ей не призом, а диагнозом.
Она сняла платье, повесила его в шкаф. Надела старую, растянутую футболку. Пошла на кухню. Включила чайник, но тут же выключила. Чая не хотелось. Вина тоже. Хотелось смыть с себя этот вечер.
В душе она стояла долго, пока горячая вода не начала заканчиваться, сменяясь прохладной. Она терла кожу жесткой мочалкой, смывая запах «Вдохновения», запах чужого парфюма, запах лжи.
Потом села на край ванны, завернувшись в полотенце.
Клатч лежал на стиральной машине. Она открыла его снова. В боковом кармашке, который она не проверила в ресторане, что-то белело.
Кира достала сложенный вчетверо листок. Это был чек. Из ломбарда. Датированный вчерашним числом. «Серьги золотые с фианитами. Вес 3,4 гр. Сумма оценки: 8500 руб.».
Кира знала эти серьги. Мамины. Те, что Зинаида Сергеевна обещала подарить внучке на совершеннолетие, но Лида выпросила их «поносить на праздник» еще полгода назад.
Кира выронила чек. Бумажка плавно спланировала на кафельный пол.
Значит, на «тренинг» денег не было. Лида заложила мамины серьги, чтобы купить то синее платье. А банкет оплатила картой Киры.
Схема замкнулась.
Кира закрыла лицо руками. Она не плакала. Слёз не было, была только сухая, царапающая горечь в горле. Ей стало жалко не денег. И не себя. Ей стало жалко Лиду. Глупую, пустую, живущую в мире картонных декораций, где успех измеряется чеком в ресторане и вниманием лысеющего «инвестора». И маму, которая отдала эти серьги, наверняка зная, что они не вернутся.
Они все больны. И она, Кира, тоже часть этой болезни, потому что годами подставляла костыли, не давая им упасть и удариться, чтобы, наконец, научиться ходить.
Воскресенье началось не с солнца, а с настойчивого звонка в дверь.
Кира открыла глаза. Часы показывали 09:15.
Звонок был длинным, требовательным. Потом пауза. И стук. Не ногами, как вчера, а костяшками пальцев — интеллигентный, но твердый стук.
Кира знала, кто там.
Она встала, накинула халат. В зеркале в прихожей отразилась женщина с серым лицом и тенями под глазами, похожими на синяки. Она не стала причесываться.
— Кто? — спросила она, не глядя в глазок.
— Кира, открой. Это мама. Я одна.
Голос Зинаиды Сергеевны был глухим, лишенным вчерашней генеральской уверенности.
Кира щелкнула замком.
Мать стояла на пороге в том же пальто, но теперь оно казалось ей великоватым, словно она усохла за эту ночь. В руках — сумка, из которой торчал батон и пакет молока.
— Я зашла... Продуктов тебе купила, — пробормотала она, не глядя Кире в глаза. — Подумала, ты вчера не успела.
Кира отступила, пропуская её.
— Проходи.
Они прошли на кухню. Мать суетливо начала выкладывать продукты на стол. Молоко, хлеб, пачка творога, дешевое печенье «Юбилейное». Этот набор был таким нелепым, таким советским «гостинцем примирения», что у Киры защемило сердце.
— Чай будешь? — спросила Кира.
— Буду. Только не крепкий. Давление с утра скачет.
Они сели. Чайник закипал, заполняя шумом неловкую тишину.
— Лида у меня, — сказала наконец мать, глядя в окно, где серый двор засыпало новым снегом. — Приехала ночью. В истерике. Дети проснулись, перепугались...
— Угу, — Кира насыпала заварку.
— Она сказала, ты устроила скандал. Опозорила её перед важным человеком.
— Она так сказала?
— Да. Сказала, что ты ворвалась, кричала, бросалась едой.
Кира поставила чашку перед матерью.
— А про карту она тебе сказала? Про пятнадцать тысяч?
Зинаида Сергеевна вздрогнула. Её рука, тянувшаяся к сахарнице, замерла.
— Про какую карту?
— Про мою. Которую она украла. И с которой оплатила этот банкет. И про твои серьги, мам. Которые она сдала в ломбард, чтобы купить платье.
Кира положила на стол найденный вчера чек. Маленький клочок термобумаги лег между ними как приговор.
Мать медленно взяла чек. Поднесла его к глазам, щурясь (очки остались в сумке). Губы её задрожали.
— Сережки... — прошептала она. — Она сказала, что потеряла одну застежку и отдала в ремонт...
Она опустила чек. Плечи её опустились. Вся фигура обмякла, превратившись в старый, ношеный халат.
— Господи... Кира... За что же нам это?
— Не нам, мам. Ей. И тебе, потому что ты это позволяешь.
— Она же неприспособленная! — вдруг воскликнула мать, и в голосе её прорезались привычные нотки защиты. — Она маленькая, глупая! Ей не везет! Муж бросил, работы нет, двое детей... А ты сильная, Кира! Ты всегда была сильной. Ты справишься, а она пропадет!
Кира смотрела на мать и видела не родного человека, а заезженную пластинку.
— Я не сильная, мам, — тихо сказала она. — Я просто устала. Я не хочу быть подушкой безопасности, в которую можно врезаться на полной скорости, зная, что я спружиню.
— Но мы же семья! — мать заплакала. Слезы текли по морщинам, скапливаясь в уголках рта. — Кто ей поможет, если не мы?
— Никто, — жестко ответила Кира. — Пока мы помогаем, она не научится.
Мать плакала беззвучно, макая печенье в чай. Оно размокло и отломилось, плюхнувшись в чашку.
— И что теперь? — спросила она через минуту. — Ты заявишь на неё? В полицию? Она сказала, ты грозилась.
— Не заявлю, — Кира отвернулась к окну. — Если она вернет деньги.
— Откуда у неё... — начала мать и осеклась. — Я отдам. У меня есть «гробовые». Я сниму.
Кира резко повернулась.
— Нет.
— Что «нет»?
— Ты не отдашь. Ни копейки. Если ты отдашь за неё долг, я больше никогда не открою тебе дверь. Слышишь, мама? Никогда.
В кухне повисла тишина, тяжелая, как чугунная крышка. Мать смотрела на Киру с ужасом, словно впервые видела эту женщину с жестким ртом и пустыми глазами.
— Ты жестокая, — прошептала мать. — Ты стала как камень. Это всё твоё одиночество.
— Может быть, — согласилась Кира. — Зато об этот камень больше нельзя вытереть ноги.
Зинаида Сергеевна встала. Оперлась о стол, тяжело дыша.
— Я пойду. Мне к мальчикам надо. Лида... она сейчас никакая. Лежит, в стену смотрит.
— Иди, — Кира не шевельнулась.
Мать побрела в прихожую. Шаркая, долго возилась с замком пальто, надеясь, видимо, что Кира выйдет, поможет, смягчится. Кира сидела на кухне и смотрела, как в чашке остывает нетронутый чай.
Хлопнула дверь.
Кира осталась одна.
Она взяла телефон. Вставила сим-карту.
Аппарат тут же взорвался серией вибраций — пропущенные, смс, уведомления. Она не стала их читать.
Открыла банковское приложение.
Нажала на карту. Выбрала «Заблокировать». Причина: «Утеряна».
Приложение спросило: «Вы уверены? Это действие нельзя отменить».
— Уверена, — сказала Кира вслух.
Экран мигнул, и изображение карты стало серым.
Вместе с ним посерело что-то внутри. Та ниточка, которая тянулась от её кошелька к проблемам сестры, оборвалась. Теперь там была пустота. Страшная, но необходимая.
Она встала и подошла к окну. Снегопад прекратился. Ветер разогнал тучи, и сквозь серую вату пробивалось бледное, холодное солнце. Оно не грело, но давало свет.
На подоконнике стоял горшок с геранью, которую она забывала поливать две недели. Земля потрескалась, листья пожелтели.
Кира взяла графин с водой. Медленно, тонкой струйкой начала лить воду в горшок. Земля жадно шипела, впитывая влагу.
Ей нужно было съездить в банк, перевыпустить карту. Ей нужно было купить продукты на неделю, потому что мамин «гостинец» есть было невозможно. Ей нужно было придумать, как жить дальше с семьей, которая считает её врагом.
Но это будет потом.
Сейчас она стояла и смотрела, как вода оживляет сухую землю.
Она не знала, простит ли её мать. Не знала, что будет делать Лида — искать работу или нового «инвестора».
Но впервые за много лет воздух в квартире казался не спертым, настоянным на чужих проблемах, а разреженным и чистым.
Им было трудно дышать, с непривычки кружилась голова. Но это был её воздух.
Конец 1 части. Хотите узнать, чем всё закончится?
Читайте продолжение там, где вам удобнее:
🔸 Читать 2 часть на Дзен
🔸 Читать 2 часть в Одноклассниках