— Валентины больше нет. Я дал ей расчет и выходное пособие полчаса назад. С сегодняшнего дня чистота в этом доме — твоя забота. Ключи она оставила на тумбочке.
Эдуард произнес это с той же интонацией, с какой обычно объявлял о слиянии активов на совете директоров: сухо, безапелляционно и с легким оттенком превосходства. Он стоял посреди огромной кухни, сверкающей хромом и черным мрамором, и аккуратно помешивал ложечкой свой утренний эспрессо. В его голове этот план выглядел идеально. Педагогический момент, необходимая встряска, возвращение к истокам — называйте как хотите. Ему просто надоело видеть, как его жена превращается в дорогой, но абсолютно бесполезный предмет интерьера.
Кристина, сидевшая напротив за массивным островом, даже не оторвала взгляд от экрана телефона. Она лениво водила пальцем по ленте соцсети, и только ее идеально вычерченная бровь едва заметно дёрнулась вверх. На ней был шелковый халат цвета пыльной розы, который стоил как средняя зарплата в регионе, а волосы были уложены так, будто она только что вышла от стилиста, хотя время было — девять утра.
— Ты меня слышала? — Эдуард сделал глоток, поморщился от горечи и поставил чашку на стол с чуть большим усилием, чем требовалось. Звук соприкосновения фарфора с камнем вышел звонким, неприятным. — Я говорю, что прислуги в доме больше нет. Бюджет на клининг аннулирован.
Кристина наконец заблокировала экран айфона. Медленно, с грацией сытой пантеры, она подняла на мужа глаза. В них не было ни страха, ни удивления — только холодная, скучающая брезгливость, с какой смотрят на официанта, перепутавшего заказ.
— Ты уволил домработницу, чтобы я познала радость домашнего труда? Ты совсем ку-ку? Посмотри на этот маникюр! Он стоит больше, чем твоя жизнь! Хочешь чистый пол — вставай на колени и драй сам! Я не для того замуж выходила, чтобы с тряпкой ползать!
Она вытянула руку вперед, демонстрируя длинные, острой формы ногти со сложным дизайном. Они действительно выглядели как произведение искусства, абсолютно несовместимое с реальностью, где существуют "Доместос" и губки для посуды.
Эдуард почувствовал, как к лицу приливает жар. Ему жутко захотелось схватить её за эту ухоженную руку и ткнуть носом в крошки от круассана, которые она только что накрошила на стол.
— Вот именно об этом я и говорю, — процедил он, стараясь сохранять спокойствие. — Ты потеряла связь с реальностью, Кристина. Ты живешь в вакууме. Салоны, массажи, шопинг, рестораны. Ты пальцем о палец не ударила в этом доме за последние три года. Ты хоть знаешь, где у нас пылесос стоит? Или как включается стиральная машина?
— Мне не нужно знать, как работает двигатель внутреннего сгорания, чтобы ездить на «Порше», — парировала она, беря в руки бокал с апельсиновым соком. — И мне не нужно знать, где стоит пылесос. Для этого есть специально обученные люди, которым ты платишь деньги. Точнее, платил. Если у тебя проблемы с финансами, Эдик, так и скажи. Мы продадим твою коллекцию виски, и этого хватит на год работы Валентины.
— Дело не в деньгах! — рявкнул Эдуард, теряя самообладание. — Дело в принципе! Я хочу приходить домой и видеть заботу. Я хочу, чтобы моя жена вкладывалась в наш быт, а не была декоративной собачкой. Я пашу как проклятый, обеспечивая этот уровень жизни. А твой вклад? Красиво сидеть на диване?
Он развернулся и подошел к холодильнику, где магнитом был прикреплен лист плотной бумаги, распечатанный на принтере. Сдернув его, он швырнул листок перед женой. Бумага спланировала на мрамор, слегка задев бокал с соком.
— Это график, — жестко сказал он. — Я составил его вчера вечером. Ничего сложного. Понедельник — влажная уборка, вторник — глажка рубашек, среда — сантехника. Еда — доставка продуктов, готовить будешь сама. Хватит жрать по ресторанам, я хочу домашней еды. Нормальной, человеческой еды.
Кристина опустила взгляд на листок. Там жирным шрифтом, в таблице Excel, была расписана её новая жизнь. Пункт «Чистка унитазов» стоял на пятницу. Она не стала читать дальше. Уголок её губ искривился в усмешке, от которой у Эдуарда обычно холодело внутри.
— Ты, кажется, перепутал меня с кем-то, дорогой, — она медленно отодвинула листок кончиком ногтя, словно тот был заразным. — Я не нанималась к тебе в обслуживающий персонал. Мы партнеры. Ну, по крайней мере, так было в начале. Я обеспечиваю тебе статус, красоту рядом и отсутствие головной боли. Ты обеспечиваешь комфорт. Если ты решил в одностороннем порядке изменить условия контракта — пожалуйста. Но не жди, что я побегу исполнять твои бредовые фантазии о домострое.
— Это не фантазии, — Эдуард навис над ней, опираясь руками о стол. — Это ультиматум. Либо ты начинаешь вести себя как хозяйка дома, либо...
— Либо что? — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Выгонишь меня? Заблокируешь карты? Давай, Эдик. Попробуй. Но учти: я этот график даже в туалете использовать не стану — бумага слишком жесткая.
Она допила сок, демонстративно оставив на стекле яркий отпечаток помады. Пустой бокал с остатками мякоти она поставила не в посудомоечную машину, и даже не в раковину. Она поставила его прямо на распечатанный график уборки. Жирная оранжевая капля стекла по ножке и начала впитываться в бумагу, расплываясь пятном на слове «Глажка».
— Спасибо за завтрак, милый, — Кристина встала, поправила пояс халата и направилась к выходу из кухни. — У меня запись на укладку в одиннадцать. Не скучай тут со своими графиками.
— Убери за собой! — крикнул Эдуард ей в спину, чувствуя, как бешенство затапливает сознание. — Кристина! Я сказал, убери этот чертов стакан!
Она даже не обернулась.
— У тебя есть руки, Эдуард, — донесся ее голос из коридора, спокойный и равнодушный. — И, судя по всему, теперь у тебя есть масса свободного времени, раз ты решил поиграть в менеджера клининговой службы. Тренируйся.
Эдуард остался стоять в тишине огромной кухни. Он смотрел на грязную чашку из-под своего кофе, на тарелку с крошками от круассана Кристины и на бокал с соком, который продолжал оставлять липкий след на его идеальном плане воспитания жены. Солнце ярко било в панорамные окна, освещая каждую пылинку, которая, он знал, скоро осядет на глянцевых поверхностях.
— Ну хорошо, — прошептал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Хочешь войну — будет тебе война. Посмотрим, на сколько тебя хватит, принцесса.
Он не стал убирать посуду. Принципиально. Он развернулся, взял портфель и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Грязная посуда осталась стоять на столе, как первый памятник начавшейся катастрофе.
Семьдесят два часа. Ровно столько времени потребовалось, чтобы элитная квартира в жилом комплексе бизнес-класса превратилась в филиал городской свалки. Деградация пространства происходила пугающе быстро, словно плесень, захватывающая питательную среду.
Эдуард переступил порог и поморщился. В нос ударил тяжелый, спертый дух: смесь застоявшегося воздуха, аромата дорогих духов «Tom Ford» и прокисшего соуса от пиццы. В прихожей, на полу из итальянского керамогранита, валялась коробка от курьерской службы. Кто-то — и Эдуард прекрасно знал кто — вскрыл её варварским способом, просто разорвав картон, вытащил содержимое, а упаковку бросил там же, где стоял.
Он прошел в гостиную, стараясь не наступать на разбросанные глянцевые журналы и фантики от протеиновых батончиков. Зрелище было апокалиптическим. На бежевом диване «Minotti», стоимость которого равнялась цене однокомнатной квартиры в регионе, возвышалась Пизанская башня из коробок доставки еды: суши, вок, бургеры. Некоторые коробки были открыты, демонстрируя засохшие корки и рис, уже начинающий менять цвет.
Кристина лежала на единственном чистом островке этого хаоса — в кресле у окна. Ноги, обутые в пушистые тапочки, покоились на журнальном столике, прямо поверх слипшихся палочек для еды. Она смотрела сериал на планшете, и звук чужого смеха казался в этой гнетущей атмосфере кощунством.
— Ты издеваешься? — тихо спросил Эдуард, останавливаясь посреди комнаты. Он чувствовал себя сапером на минном поле: один неверный шаг — и он вляпается во что-то липкое.
Кристина сняла один наушник, но на паузу видео не поставила.
— Привет, любимый. Как прошел день? Ты припозднился. Я уже поужинала, — она кивнула на гору мусора. — Извини, не оставила. Ты же хотел домашней еды, а я сегодня была слишком занята, чтобы готовить.
— Занята чем? — Эдуард обвел рукой комнату. — Созданием инсталляции «Жизнь на помойке»? Кристина, здесь дышать нечем. Мусорное ведро на кухне переполнено так, что с него всё сыплется на пол.
— Ну так вынесли, — пожала она плечами, возвращая наушник на место. — В чем проблема? Согласно твоему графику, вынос мусора — это не моя обязанность. Там написано «Влажная уборка», «Сантехника», «Глажка». Про вынос пакетов с отходами твой Excel умолчал. Видимо, это мужская работа. Добытчик приносит мамонта, добытчик выносит кости. Логично?
Эдуард почувствовал, как дергается веко. Он прошел на кухню, надеясь выпить воды и успокоиться. Здесь было еще хуже. Раковина превратилась в братскую могилу посуды. Грязные тарелки, кастрюли, сковорода с пригоревшим омлетом трехдневной давности, бокалы с мутными осадками на дне — всё это громоздилось шаткой кучей.
Он открыл шкафчик с чашками. Пусто. Открыл посудомоечную машину — она была забита грязной посудой, но никто ее не запускал. Кристина просто складывала туда грязное, пока место не кончилось, а потом перешла на складирование в раковину.
— Где... — голос Эдуарда дрогнул. — Где хоть одна чистая чашка? Я просто хочу выпить воды.
Кристина, слышавшая его из гостиной, повысила голос, перекрикивая сериал:
— А они кончились, дорогой! Представляешь, какой сюрприз? Оказывается, посуда имеет свойство пачкаться, когда из нее едят. Удивительное открытие, правда? Я сама в шоке.
Эдуард вернулся в дверной проем гостиной. Он выглядел жалко: в дорогом костюме, с галстуком, но с выражением полной беспомощности на лице.
— Ты понимаешь, что это свинство? — спросил он, глядя на жену с отвращением. — Ты сидишь в грязи. Ты, которая устраивала скандал в отеле, если горничная плохо заправила простынь. Как тебе самой не противно?
— А я абстрагируюсь, — Кристина улыбнулась, не разжимая губ. — Я тренирую дзен. Ты же хотел меня воспитать? Вот, я воспитываю в себе смирение. Я учусь жить в условиях, которые создает мой муж. Ты создал условия, в которых нет клининга. Я приняла эти условия.
— Я создал условия, в которых ты должна поднять свою задницу и убраться! — заорал Эдуард, не выдержав. — Взять тряпку! Взять «Фейри»! И помыть чертову чашку!
— Не кричи, у меня от твоих воплей мигрень начинается, — поморщилась Кристина. — Если тебе нужна чашка — помой её. Руки не отвалятся. Ты же мужчина, сильный пол. Или твоя маскулинность растворится от соприкосновения с губкой для посуды?
Она потянулась к телефону и открыла приложение доставки.
— Кстати, я сейчас буду заказывать десерт из той кондитерской на Патриках. Тебе эклер взять? Или ты будешь принципиально грызть сухари, пока я не встану к плите? Сразу предупреждаю: ждать придется долго. Примерно до следующего ледникового периода.
Эдуард смотрел на неё и понимал, что она не шутит. Это была не игра. Это была осада. Она окружила себя стеной из коробок и грязной посуды, и эта стена была крепче бетона. Кристина прекрасно знала его слабое место — его патологическую любовь к порядку и чистоте. Она била точно в цель, не делая ни единого лишнего движения.
Он вернулся на кухню, достал из раковины самую верхнюю чашку — ту самую, из которой пил утром в понедельник. На дне засох кофейный налет. Скрепя сердце, стараясь не касаться остальной жирной горы, он сполоснул её под краном, просто чтобы сбить грязь, налил воды из фильтра и выпил залпом. Вода показалась ему затхлой.
— Пятнышко пропустил, — донесся голос Кристины. Она стояла в дверях кухни, опираясь плечом о косяк, и наблюдала за ним с ехидным прищуром. — Вон там, на ободке. Негигиенично, Эдик. Можно кишечную палочку подхватить.
— Иди к черту, — прорычал он, ставя мокрую чашку прямо на липкое пятно на столешнице.
— Как скажешь, — она легкомысленно махнула рукой с безупречным маникюром. — Я закажу тебе эклер. Вдруг сладкое поднимет тебе настроение и ты наконец перестанешь быть таким занудой.
Она развернулась и ушла, грациозно перешагнув через валяющуюся посреди коридора коробку с объедками, словно это был не мусор, а лепестки роз. Эдуард остался стоять на кухне, слушая, как гудит холодильник и как где-то в недрах мусорного ведра начинается новая, никому не подвластная жизнь.
К утру пятницы кухня окончательно перестала быть местом для приема пищи и превратилась в биологическую лабораторию по выращиванию новых форм жизни. Над раковиной, где гора посуды уже грозила обрушиться под собственным весом, весело вились мошки-дрозофилы. Их было много, они были наглыми и вездесущими. Одна из них, особо дерзкая, попыталась сесть Эдуарду прямо на нос, когда он в бешенстве рылся в гардеробной.
Шкаф, обычно радовавший глаз идеальным порядком и запахом лавандовых саше, теперь напоминал поле битвы после мародерства. Чистые рубашки закончились. Физически. Последняя, белоснежная, итальянского кроя, которую он берег для особо важных переговоров, оказалась погребена под кучей спортивных костюмов Кристины, которые она сбросила на пол еще во вторник.
Эдуард выдернул рубашку из завала. Она была мятой, словно ее жевала корова, а на воротнике красовалось подозрительное сероватое пятно — след от тонального крема, который, видимо, перекочевал с соседней вещи.
— Это уже не смешно! — заорал он, выходя в коридор с тряпкой, бывшей когда-то элитной одеждой, в руках. — Кристина! У меня через час встреча с инвесторами! Мне не в чем идти!
Кристина обнаружилась в гостиной. Локация не изменилась, изменился только антураж. Теперь на ее лице была плотная золотая тканевая маска, делающая её похожей на безэмоционального идола древней цивилизации. Она лежала на диване, закинув ноги на спинку, и листала журнал, стараясь не касаться страницами липких пятен на обивке.
— Доброе утро, добытчик, — прогундосила она из-под маски, даже не повернув головы. — Чего ты орешь? Мошки разлетаются, им страшно.
— Рубашки! — Эдуард швырнул мятый хлопок прямо в неё. Ткань шлепнулась ей на живот, но Кристина лишь брезгливо смахнула её на пол двумя пальцами. — Почему они не поглажены? В твоем чертовом графике, который я тебе распечатал, вторник был днем глажки! Сегодня пятница!
— А я внесла правки в график, — лениво отозвалась она. — Я делегировала полномочия. Тебе. Если тебе нужна глаженая рубашка — утюг в кладовке, доска там же. Инструкцию на ютубе найдешь. Или ты думаешь, что твои инвесторы почувствуют разницу? Скажи им, что это новый тренд — «мятый шик». Ты же у нас такой креативный.
Эдуард задохнулся от возмущения. Он стоял посреди собственной квартиры, провонявшей прокисшим молоком и гниющими огрызками яблок, и чувствовал, как рушится его мир. Он — владелец компании, человек, которого уважают в деловых кругах, стоял в трусах и носках, выпрашивая у собственной жены чистую одежду.
— Ты переходишь все границы, — прошипел он. — Ты думаешь, я сломаюсь? Думаешь, я побегу звонить в клининг?
— Я думаю, что ты сейчас опоздаешь, — Кристина перелистнула страницу. — А еще я думаю, что от тебя пахнет потом. Стиральная машина, кстати, тоже сама не включается. Удивительный факт, да? Техника восстания машин еще не произошла.
Эдуард метнулся в ванную. Корзина для белья была переполнена настолько, что носки вываливались наружу. Он схватил первую попавшуюся рубашку, которую носил в понедельник — она была не свежей, но хотя бы висела на вешалке. Наспех побрызгал её дорогим парфюмом, надеясь перебить запах несвежести, и кое-как натянул на себя.
Он ушел, хлопнув дверью так, что с кухонного стола упала и разбилась тарелка с засохшей гречкой. Кристина лишь хмыкнула.
Вернулся он раньше обычного. В три часа дня. Встреча прошла отвратительно. Он всё время дергался, ему казалось, что от него разит помойкой, а партнеры косо смотрят на манжеты его рубашки. Это было невыносимо. Унижение на работе наложилось на унижение дома, создав гремучую смесь ярости и отчаяния.
Он вошел в квартиру, снял пиджак и швырнул его на пуфик. Потом прошел на кухню. Мошки устроили там настоящий рейв. Запах был такой густой, что его можно было резать ножом.
Кристина сидела на кухне — единственном месте, где еще был свободный стул. Она ела салат из пластикового контейнера, отодвинув в сторону грязную сковороду.
— О, ты рано, — заметила она, жуя рукколу. — Решил помочь мне ничего не делать?
Эдуард не ответил. Он молча закатал рукава рубашки за двести долларов. Подошел к раковине под мойкой, рывком распахнул дверцу и достал оттуда резиновые перчатки ядовито-желтого цвета.
Кристина перестала жевать. Её глаза расширились.
— Не может быть, — протянула она с издевкой. — Неужели я вижу это? Великий Эдуард снизошел до ручного труда? Подожди, я должна это заснять. Это контент на миллион лайков.
Она схватила телефон, но Эдуард резко повернулся к ней. В его глазах было столько холодной злобы, что Кристина на секунду опустила руку.
— Заткнись, — тихо сказал он. — Просто заткнись и жри свой салат.
Он натянул перчатки. Резина неприятно стянула кожу. Он включил воду, и струя с шумом ударила в гору грязной посуды. Взяв губку, которая уже стала склизкой от времени, он выдавил на нее полбутылки моющего средства и начал остервенело тереть тарелку. Жир не поддавался, присохшая еда требовала усилий. Брызги летели во все стороны, попадая на его рубашку, на брюки, на лицо.
Кристина, оправившись от первого шока, вернулась к своему обычному состоянию ядовитого наблюдателя.
— Вон там пятнышко пропустил, дорогой, — прокомментировала она, указывая вилкой на край тарелки, которую он только что отложил. — И губку ты держишь неправильно. Нужно круговыми движениями, а не так, будто ты пытаешься убить эту тарелку. Ты же не на боксе.
Эдуард скрипел зубами, но продолжал тереть. Сковорода. Кастрюля с присохшей кашей. Жирный противень. Он чувствовал себя униженным, раздавленным, но остановиться уже не мог. Это была капитуляция, но он хотел сохранить хотя бы видимость контроля. «Я делаю это, потому что грязно, а не потому что ты победила», — твердил он себе, но понимал, что это ложь.
— Ты смотри, а у тебя талант! — Кристина встала и подошла ближе, глядя на него, как на диковинную зверушку в зоопарке. — Может, тебе сменить род деятельности? Бизнес — это нервы, риски. А тут всё просто: три и смывай. И чистота, и порядок. Ты же любишь порядок, Эдик? Вот он, твой порядок. В твоих руках.
— Я сказал, заткнись! — рыкнул он, швыряя вилку в раковину. Грязная вода плеснула ему прямо в глаз.
— Ой, аккуратнее, глазки щипать будет, — притворно сочувственно протянула она. — А вообще, пол тоже липкий. Не забудь про него, когда закончишь с посудой. И, кстати, под диваном в гостиной кто-то разлил колу. Кажется, это была я пару дней назад. Там уже, наверное, новая жизнь зародилась, проверь.
Она рассмеялась — звонко, зло, торжествующе. Этот смех бил больнее пощечины. Эдуард стоял, согнувшись над раковиной, в желтых перчатках, с мокрым пятном на брюках, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно обрывается. Не любовь, нет. Любви здесь давно не было. Оборвалось терпение.
Он выключил воду. Медленно стянул одну перчатку. Бросил её в раковину, прямо поверх недомытой кастрюли. Повернулся к жене. Лицо его было серым, но совершенно спокойным.
— Хватит, — сказал он голосом, лишенным интонаций. — Шоу окончено.
— Сдаешься? — Кристина склонила голову набок, и улыбка её стала еще шире, еще ядовитее. — А как же воспитание? Как же «труд облагораживает»? Или ручки устали?
Эдуард достал телефон из кармана, стараясь не касаться экрана мокрой рукой.
— Я возвращаю Валентину, — произнес он, набирая номер. — Прямо сейчас. Пусть приходит и выгребает всё это дерьмо. С меня довольно.
— Ну вот, — разочарованно протянула Кристина, возвращаясь к своему салату. — А я только начала получать удовольствие. Ты был таким сексуальным в этих перчатках. Настоящий хозяин в доме. Жаль, что ненадолго.
Эдуард поднес телефон к уху, глядя на жену с такой смесью ненависти и усталости, что, казалось, воздух между ними вот-вот заискрит. Он проиграл битву, но война, судя по всему, только входила в решающую фазу. И в этой фазе пленных брать уже никто не собирался.
К вечеру в квартире пахло не прокисшим супом и затхлостью, а хлоркой, лавандовым кондиционером и холодной, стерильной чистотой. Валентина, вернувшаяся на пост с удвоенным окладом, совершила чудо, граничащее с экзорцизмом. Она вычистила каждый угол, вывела пятна с дивана и даже, казалось, отполировала воздух. Квартира снова сияла, как витрина ювелирного магазина, но теперь это сияние казалось мертвенным, будто в операционной после тяжелой операции.
Кристина ходила по гостиной, придирчиво осматривая плинтуса. Она снова была в своей стихии: властная, недосягаемая, безупречная. На ней было вечернее платье, хотя идти она никуда не собиралась — это был просто домашний аутфит для торжества победы.
Эдуард сидел в кресле, вертя в руках стакан с виски. Чистый, прозрачный стакан. Он смотрел на жену не с гневом, как раньше, а с каким-то новым, пугающе спокойным интересом, словно биолог, изучающий опасную бактерию под микроскопом.
— Ну вот, совсем другое дело, — Кристина провела пальцем по спинке кресла, на котором он сидел. — Признай, Эдик, твой бунт был бессмысленным. Ты просто потратил кучу нервов, испортил мне неделю жизни и все равно вернулся к тому, с чего начал. Каждый должен заниматься своим делом. Валентина — убирать, ты — платить, я — украшать этот мир. Гармония.
Она подошла к бару, налила себе минеральной воды и повернулась к мужу, ожидая капитуляции.
— Ты права, — кивнул Эдуард, делая глоток. Жидкость обожгла горло, принося мрачное удовлетворение. — Я действительно всё понял. Твой урок усвоен на «отлично».
— Рада, что до тебя наконец дошло, — усмехнулась она. — Не пытайся переделать то, что и так работает идеально. Я не домработница, Эдуард. Я женщина, которую нужно содержать, холить и лелеять. Это моя функция. А быт — это для тех, у кого нет других талантов.
— Именно, — он поставил стакан на столик. Звук вышел глухим, тяжелым. — Ты очень четко обозначила свою позицию. Ты — предмет роскоши. Дорогой аксессуар. Статусная вещь. А вещи, Кристина, не имеют права голоса. И уж тем более вещи не диктуют условия своему владельцу.
Кристина нахмурилась. Тон мужа ей не понравился. В нем не было привычного раздражения, которое можно было легко погасить сексом или скандалом. В нем было что-то окончательное, как щелчок затвора.
— К чему ты клонишь? — она напряглась, инстинктивно выпрямляя спину.
— К тому, что содержание предмета роскоши — это добрая воля владельца, а не обязанность, прописанная в конституции, — Эдуард достал смартфон и открыл банковское приложение. — Ты сказала, что я — кошелек. Что моя задача — обеспечивать. Так вот, кошелек захлопнулся.
— Что ты несешь? — она нервно рассмеялась, но глаза остались холодными. — Ты перегрелся на кухне?
— Проверь телефон, — коротко бросил он.
Кристина схватила свой айфон со столика. Экран загорелся уведомлениями. Одно, второе, третье... Банк. Сообщение от банка. Еще одно.
— «Операция отклонена»... «Карта заблокирована»... «Лимит обнулен», — она читала вслух, и с каждым словом её голос становился всё выше и тоньше. — Эдуард, это что за шутки? Почему моя платиновая карта не активна?
— Потому что я её закрыл, — он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — И дополнительную к моему счету тоже. И кредитку. Все твои финансовые потоки перекрыты. Полностью.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула она, подлетая к нему. Впервые за вечер её маска высокомерия треснула. — Мне завтра нужно оплатить косметолога! У меня заказаны туфли! Ты совсем спятил? Это экономическое насилие!
— Это оптимизация расходов, — холодно парировал он. — Смотри, какая логика. Ты отказалась выполнять функции хозяйки, заявив, что ты здесь только для красоты. Хорошо. Я принимаю это. Но у меня в кабинете уже висит картина за десять тысяч долларов. Она висит, молчит, не требует еды и не мусорит. Зачем мне вторая картина, которая обходится мне в пятьдесят тысяч в месяц и при этом еще и хамит?
— Ты сравниваешь меня с картиной? — она задыхалась от возмущения. — Я живой человек! Я твоя жена!
— Ты сама сказала: «Я не нанималась в обслуживающий персонал». Окей. Но и я не нанимался в спонсоры для паразитов. У нас был, как ты выразилась, контракт. Ты его разорвала, когда отказалась даже пальцем пошевелить ради общего комфорта. Теперь условия диктую я.
Кристина металась по комнате, как тигрица в клетке. Она хватала со стола журналы и швыряла их обратно, её лицо пошло красными пятнами.
— И как ты себе это представляешь? — прошипела она, остановившись напротив него. — Я буду ходить в обносках? Я буду просить у тебя на прокладки? Ты хочешь меня унизить?
— Зачем же в обносках? У тебя полный гардероб вещей, ты их и за три жизни не сносишь. А насчет еды... — он обвел рукой сияющую квартиру. — Холодильник забит. Валентина будет готовить. Голодной смертью ты не умрешь. Крыша над головой есть, отопление работает. Это называется «базовое содержание». Всё, что сверх этого — салоны, рестораны, новые тряпки, поездки — это бонусы. А бонусы, дорогая, нужно заслужить.
— Я от тебя уйду! — выкрикнула она, топнув ногой. — Я подам на развод! Я отсужу у тебя половину всего!
— Попробуй, — Эдуард даже не моргнул. — Брачный договор, пункт 4.2. Имущество, приобретенное в браке, принадлежит тому, на чьи средства оно куплено. У тебя нет ничего, Кристина. Ни квартиры, ни машины, ни счетов. Ты уйдешь с тем, с чем пришла — с чемоданом косметики и своими амбициями. И поверь, найти нового дурака, который будет оплачивать твой маникюр ценой в чужую жизнь, сейчас не так-то просто. Рынок перенасыщен.
Кристина замерла. Она прекрасно знала условия договора. Она подписывала его не глядя, уверенная, что сможет вить из этого мужчины веревки вечно. Осознание реальности обрушилось на неё бетонной плитой. Она оказалась в ловушке. В золотой, идеально убранной клетке, из которой нет выхода.
— Ты... ты чудовище, — прошептала она, глядя на него с настоящей, неподдельной ненавистью. — Ты мелочный, мстительный урод.
— Я просто бизнесмен, — он встал, поправил пиджак и направился к выходу из гостиной. — И я не люблю инвестировать в убыточные проекты. Живи, Кристина. Наслаждайся чистотой. Ты же этого хотела? Чтобы все делали за тебя. Теперь за тебя будут делать всё, даже решать, что тебе есть и во что одеваться. Полный all inclusive.
Он остановился в дверях и обернулся.
— Ах да. Интернет я тоже оплачивать перестал. Сим-карта на моем корпоративном тарифе, я её заблокировал минуту назад. Вай-фай в квартире запаролен по-новому. Пароль я тебе не скажу. Хочешь в соцсети — иди в «Макдональдс», там бесплатный вай-фай. Хотя нет, у тебя же нет денег даже на кофе, чтобы там посидеть.
Эдуард вышел, оставив её посреди огромной, пустой и гулкой гостиной. Кристина стояла неподвижно, сжимая в руке бесполезный теперь айфон, превратившийся в кусок стекла и металла. Вокруг была идеальная чистота, о которой она так мечтала, но теперь эта чистота давила на неё стенами склепа. Она не плакала. Слёз не было. Была только сухая, яростная злоба и понимание того, что война проиграна окончательно. Она осталась королевой, у которой отобрали королевство, оставив только трон посреди пустыни…