— Ты можешь объяснить мне экономическую целесообразность этой траты? — голос Максима был сухим и ровным, как шелест новых купюр в счетной машинке. Он сидел за длинным столом из темного мрамора, подсвеченный холодным диодным светом кухонной вытяжки, и не сводил глаз с экрана планшета.
Елена, стоявшая у раковины спиной к мужу, замерла. Губка в её руках перестала двигаться по поверхности тарелки. Вода текла из крана тонкой струйкой, но даже этот тихий звук казался сейчас оглушительным.
— О чем ты, Макс? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сто восемьдесят рублей. Вчера, в четырнадцать двенадцать. Кофейня на углу Ленина, — он наконец поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было злости, только бесконечная, утомленная скука профессионального аудитора, нашедшего недостачу у проворовавшегося кладовщика. — Мы же обсуждали это, Лена. У нас дома стоит швейцарская кофемашина за двести тысяч. Она варит эспрессо лучше, чем любой прыщавый студент в той забегаловке. Зачем ты покупала эти помои в бумажном стакане?
Елена выключила воду. Она вытерла руки полотенцем, стараясь делать это медленно, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Это не был страх, нет. Это была усталость. Тяжелая, свинцовая усталость от того, что каждый её шаг рассматривался под микроскопом.
— Я просто гуляла. Замерзла. Захотелось согреться, — тихо ответила она, поворачиваясь к мужу.
— Замерзла, — повторил он, словно пробовал слово на вкус, и оно показалось ему гнилым. — Ты надела кашемировое пальто, которое я привез тебе из Милана. В нем физически невозможно замерзнуть при плюс десяти, если, конечно, не стоять на ветру с открытым ртом. Или ты хотела поиграть в независимую женщину? Бизнес-леди на кофе-брейке?
Максим встал и подошел к холодильнику. Он двигался бесшумно, как дорогой, ухоженный хищник. Достал бутылку минеральной воды, налил в стакан, посмотрел на свет, нет ли осадка. Все в нем было безупречно: идеально выглаженная домашняя рубашка поло, аккуратная стрижка, маникюр. Он был воплощением успеха, ходячей обложкой журнала «Forbes», и он прекрасно об этом знал.
— Лена, я не жадный. Ты знаешь, я не считаю копейки, — продолжил он, делая глоток. — Я рациональный. Эти сто восемьдесят рублей — это не деньги. Это показатель твоего отношения к ресурсам. К моим ресурсам. Ты паразитируешь на моем успехе, но даже не можешь следовать простейшим инструкциям: потреблять качественно и дома. Зачем позориться с этим стаканчиком? Чтобы люди видели жену Максима Воронцова с дешевым пойлом в руке?
— Я верну тебе эти деньги. У меня осталась сдача с химчистки, — сказала она глухо, глядя в пол. Плитка была такой чистой, что в ней отражалась лампа.
— Вернешь? — Максим усмехнулся. Коротко, отрывисто, без улыбки. — Из каких средств, позволь узнать? У тебя нет своих денег, Лена. Сдача с химчистки — это тоже мои деньги. Ты просто перекладываешь мои монеты из одного кармана в другой и называешь это «вернуть». Ты ноль. Математическая пустота без меня. Осознай это уже и перестань строить из себя личность. Твоя личность заканчивается там, где начинается лимит по моей дополнительной карте.
Елена почувствовала, как к горлу подступает ком. Не слезы, нет. Что-то твердое и острое. Раньше она плакала, пыталась оправдываться, объяснять, что ей хочется иногда просто посидеть в кафе, посмотреть на людей, почувствовать себя живой. Но Максим умел вывернуть всё так, что она чувствовала себя неблагодарной идиоткой.
— Ладно. Хватит об этом. Я не собираюсь тратить вечер на обсуждение твоей глупости, — Максим вернулся за стол и закрыл чехол планшета с резким хлопком. — У меня завтра совет директоров. Приезжают партнеры из Азии. Мне нужен синий костюм. Тот, что от Brioni. И проверь галстук, бордовый с мелким узором. Кажется, на нем было пятно. Если ты не смогла его вывести — ты меня подставила.
— Я все сделала. Пятна нет, — ответила она механически.
— Посмотрим. Я сам проверю, — он посмотрел на часы. — Иди и подготовь все. Отпарь его идеально. Стрелки на брюках должны быть такими, чтобы об них можно было порезаться. И, Лена... — он сделал паузу, дожидаясь, пока она посмотрит ему в глаза. — Постарайся ничего не испортить. Ты же знаешь, сколько стоит этот костюм. Больше, чем все твои внутренние органы, если продать их на черном рынке.
Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Елена стояла посреди огромной, стерильной кухни, напичканной техникой, которой она боялась пользоваться, чтобы не поцарапать. В этом доме всё имело цену, и только она была бесплатным приложением.
— Стрелки, чтобы порезаться... — прошептала она едва слышно.
Максим уже не слушал. Он включил телевизор — новости биржи. Елена развернулась и пошла прочь из кухни. В коридоре пахло дорогим ароматизатором «кожа и сандал». Вся их квартира была похожа на музей или пятизвездочный отель, где ей отводилась роль горничной с расширенным набором услуг и правом спать в хозяйской постели, если хозяин будет в настроении.
Она шла по длинному коридору к спальне, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает пульсировать холодный, темный ритм. «Ты ноль», — стучало в висках. «Пустота». «Паразит». Годами он вбивал в неё эти слова, как гвозди в крышку гроба. И она верила. Она действительно верила, что без него умрет от голода под забором через три дня.
Но сегодня, глядя на его затылок, она вдруг поняла, что этот страх исчез. На его месте осталась только пустота, о которой он говорил. Но пустота эта была не вакуумом. Она была пространством для взрыва.
Елена вошла в спальню, прошла мимо огромной кровати, застеленной египетским хлопком, и толкнула тяжелую раздвижную дверь гардеробной. Там, в прохладном полумраке, пахло лавандой и кедром. Рядами висели его "доспехи" — пиджаки, рубашки, брюки. Сотни тысяч, миллионы рублей, висящие на деревянных плечиках. Его гордость. Его второе «я». Его эго, воплощенное в ткани.
— Чтобы порезаться, значит, — повторила она громче. Взгляд её упал на полку с инструментами для шитья. Там, в кожаном футляре, лежали тяжелые, профессиональные портновские ножницы из закаленной стали. Максим купил их, чтобы она могла подрезать ниточки, не портя ткань дешевыми лезвиями.
Елена медленно протянула руку и взяла ножницы. Металл приятно холодил ладонь. Тяжесть инструмента придавала уверенности. Она сжала кольца пальцами, и лезвия с хищным лязгом сомкнулись. Впервые за много лет она почувствовала, что держит в руках не просто предмет, а настоящую власть.
Максим прошел в гостиную, чувствуя приятную тяжесть в ногах после долгого дня. Он подошел к бару, встроенному в стену из темного ореха, и достал бутылку односолодового виски. Жидкость янтарного цвета плеснула в широкий стакан, ударившись о кубики льда с мелодичным звоном. Он сделал глоток, прикрыв глаза. Восемнадцать лет выдержки. Вкус торфа, дыма и денег.
— Вот так, — сказал он в пустоту просторной комнаты. — Тишина и порядок.
Он был доволен собой. Сцена на кухне прошла именно так, как он любил: коротко, жестко и поучительно. Лена снова загнана в свои рамки, знает свое место. Максим искренне верил, что делает благое дело. Женщина — как дикое растение: если её вовремя не подрезать и не направлять, она разрастется в хаос, заполнит собой всё пространство и задушит его самого. Он создавал из неё идеал, пусть и болезненными методами.
Он сел в глубокое кожаное кресло и включил на планшете котировки акций. Из спальни не доносилось ни звука. «Работает, — удовлетворенно подумал Максим. — Отпаривает. Старается загладить вину». Он представил, как она сейчас аккуратно расправляет складки на его пиджаке, боясь лишний раз дыхнуть на ткань. Эта мысль грела его сильнее, чем элитный алкоголь. Полный контроль. Абсолютная власть над другим существом.
В это же время за тяжелой дверью гардеробной Елена стояла перед рядами вешалок, словно палач перед строем приговоренных аристократов. Свет здесь включался автоматически, заливая пространство мягким, бестеневым сиянием, в котором каждая пуговица на манжетах сверкала, как драгоценный камень.
Она смотрела на тот самый синий костюм Brioni. Он висел отдельно, в специальном чехле, который она только что расстегнула. Ткань была восхитительной — тончайшая шерсть Super 180s, мягкая, почти живая на ощупь. Максим любил этот костюм больше, чем её. Он гладил его с нежностью, которой она не видела годами. Он берег его от пятен тщательнее, чем её нервную систему от срывов.
Елена подняла ножницы. Тяжелые, портновские, с длинными хищными лезвиями. В зеркале напротив отразилась её фигура: бледное лицо, плотно сжатые губы и холодный, остановившийся взгляд. В этом отражении не было истерики. Не было той заплаканной, жалкой женщины, которая пять минут назад оправдывалась за чашку кофе.
— Стрелки, чтобы порезаться... — повторила она шепотом.
Она поднесла раскрытые лезвия к правому рукаву пиджака. Металл коснулся ткани. На секунду рука дрогнула — старая привычка беречь вещи, вбитая мужем, еще сопротивлялась. Но потом в голове всплыл его голос: «Ты ноль. Математическая пустота».
Елена сжала пальцы.
Раздался сочный, хрустящий звук. Лезвия с пугающей легкостью перекусили дорогую шерсть, подкладку из натурального шелка и жесткую бортовку. Рукав повис на лоскуте, словно перебитая конечность. Это было странно приятно. Звук разрушения показался ей самой сладкой музыкой, которую она слышала за последние годы.
Она сделала второй надрез. Третий. Ножницы шли по ткани, как по маслу. Она отрезала воротник, затем полоснула по спине, разделяя пиджак на две безобразные половины. Вещь, стоившая полмиллиона, за десять секунд превратилась в тряпку, годную только для мытья полов.
Чехол упал на пол. Следом полетели куски ткани. Елена перешагнула через них и подошла к следующей секции. Рубашки. Белоснежные, голубые, в тонкую полоску. Итальянский хлопок, перламутровые пуговицы. Все они были выстираны и выглажены её руками. Каждая складка на них была оплачена её временем, её унижением.
— Это тебе за «паразита», — прошептала она и вогнала ножницы в стопку идеально сложенных сорочек.
Острие пробило мягкую ткань, войдя глубоко. Она начала рвать их, не разбирая цветов и брендов. Белый хлопок расползался с визгом. Пуговицы отлетали и стучали по паркету, как град. Елена вошла в ритм. Чик-чик-р-р-р-а-з. Чик-чик-р-р-р-а-з.
Она не просто портила вещи. Она уничтожала его образ. Максим без этих рубашек, без этих галстуков Hermès, которые она сейчас стригла на мелкие ленточки, словно салат, был никем. Просто злым мужчиной с раздутым самомнением. Вся его сила висела здесь, на этих плечиках. И она методично, с холодной яростью хирурга, ампутировала эту силу.
Она добралась до брюк. Ряды темных, серых, синих штанин. Она хватала их по двое, по трое и резала прямо посередине, на уровне колен. Штанины падали на пол мягкими, безжизненными тушками. Гардеробная наполнялась запахом пыли, ворса и разрушения. Это был запах бунта.
Елена работала молча. Её дыхание стало тяжелым, но движения оставались точными. Никаких хаотичных взмахов. Только целенаправленное уничтожение. Она взяла кашемировый джемпер — его любимый, бежевый — и разрезала его от горловины до самого низа, раскрыв, как тушу на бойне.
Пол в гардеробной уже скрылся под слоем разноцветных лоскутов. Это напоминало сюрреалистичный ковер, сотканный из амбиций Максима. Елена наступила на шелковый галстук, который стоил как её зимние сапоги, и с наслаждением втерла его каблуком в паркет.
Внезапно она остановилась перед полкой с обувью. Туфли из крокодиловой кожи, лоферы из замши, оксфорды ручной работы. Они блестели, надменно глядя на неё своими полированными носами. Ножницы здесь были бесполезны.
Елена огляделась. На верхней полке стояла тяжелая деревянная колодка для растяжки обуви. Она взяла её, взвесила в руке. Тяжелый бук и стальной винт.
— Идеально, — выдохнула она.
Она не стала бить. Она просто взяла один конец острых ножниц и с силой провела глубокую, уродливую борозду по лаковой коже правого ботинка. Кожа лопнула, обнажив светлую подложку. Царапина выглядела как шрам. Как рана. Елена улыбнулась. Впервые за вечер. Это была не добрая улыбка, а гримаса освобождения.
В гостиной Максим допил виски. Он посмотрел на часы. Прошло уже двадцать минут. Слишком долго для одной глажки.
— Лена! — крикнул он, не вставая с кресла. Голос прозвучал лениво и властно. — Ты там уснула? Неси костюм, я хочу примерить.
Ответа не последовало. Только какой-то странный, приглушенный звук, похожий на треск сухих веток.
— Лена! — рявкнул он громче, начиная раздражаться. Игнорирование его команд было недопустимо. — Ты оглохла?
Он с неохотой поднялся с кресла, поставил стакан на стол так резко, что осталась мокрая кайма, и направился в сторону спальни. Его раздражало, что приходится вставать. Раздражало, что она снова всё усложняет.
— Если ты прожгла ткань, я тебя уничтожу, — пробормотал он себе под нос, открывая дверь в спальню.
В комнате было тихо, но из-за приоткрытой двери гардеробной доносился ритмичный звук: хруст, треск, стук. Максим нахмурился. Это не было похоже на звук пара. Это было похоже на то, как огромная крыса грызет что-то ценное.
Он подошел к раздвижной двери и резко толкнул её в сторону.
— Что ты там возишься, черт возьми...
Слова застряли у него в горле. Глаза Максима расширились, рот приоткрылся в немом крике. Картина, представшая перед ним, не укладывалась в его упорядоченную картину мира. Это был хаос. Это был ад перфекциониста. И посреди этого ада стояла его жена, сжимая в руке ножницы, с которых свисали нитки от его лучшего галстука.
Первые несколько секунд Максим просто стоял, парализованный увиденным. Его мозг, привыкший оперировать цифрами, графиками и четкими алгоритмами, отказывался обрабатывать поступающую информацию. Это было похоже на сбой в матрице. Вместо стерильного порядка, которым он так гордился, перед ним расстилалось поле битвы. Пол был усеян разноцветными лоскутами шелка, шерсти и хлопка. Это выглядело так, словно здесь взорвалась бомба, начиненная деньгами.
Его взгляд метался по полкам. Пусто. Пусто. Пусто. Только одинокие деревянные плечики покачивались на штангах, издавая тихий, глумливый скрип.
— Ты... — выдавил он, и голос его, обычно густой и уверенный, сорвался на визг. — Ты что натворила?!
Он сделал шаг вперед, наступив на рукав своего темно-синего пиджака. Дорогая ткань жалобно хрустнула под подошвой его домашней обуви. Максим посмотрел под ноги, узнал вещь и побледнел. Кровь отлила от его лица, превращая его в маску ярости.
— Это Brioni... — прошептал он, поднимая глаза на жену. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит, тупая ты овца? Ты понимаешь, что ты сейчас уничтожила бюджет небольшой африканской страны?
Елена стояла неподвижно, сжимая в руке ножницы. Её пальцы побелели от напряжения, но в глазах не было страха. Только холодное, отстраненное любопытство, с которым ученый наблюдает за бьющейся в банке мухой.
— Я не уничтожила бюджет, Максим. Я просто поправила фасон, — спокойно ответила она. — Теперь этот костюм идеально подходит к твоему внутреннему миру. Дырявый и пустой.
— Положи ножницы, — прорычал он, делая еще один шаг. В его движениях появилась угроза. Плечи напряглись, кулаки сжались. — Положи ножницы и встань на колени. Ты будешь вымаливать прощение до конца своих дней. Ты продашь почку, чтобы возместить мне ущерб!
— Не подходи, — предупредила Елена, чуть приподнимая острие.
Но Максим уже не слушал. Его накрыла волна иррационального бешенства. Он видел не женщину, с которой жил пять лет. Он видел врага, вандала, который посягнул на самое святое — на его статус. Он рванулся к ней, перепрыгивая через кучи испорченной одежды, намереваясь выбить инструмент из её рук и ткнуть её лицом в этот ворох тряпья.
Он схватил её за запястье, больно выкручивая руку. Ножницы со звоном упали на паркет, но не раскрылись.
— Дрянь! — орал он ей в лицо, брызгая слюной. От него пахло дорогим виски и звериной ненавистью. — Ты ничтожество! Паразитка! Я подобрал тебя, отмыл, одел! А ты смеешь открывать рот? Ты никто без меня! Пустое место!
Елена не стала вырываться или плакать, как он ожидал. Вместо этого она резко, всем весом, наступила ему на ногу острым каблуком. Максим взвыл и ослабил хватку. Воспользовавшись моментом, она с силой толкнула его в грудь. Он пошатнулся, запутался ногой в ворохе разрезанных брюк и тяжело рухнул на колени, прямо в кучу шелковых обрезков.
— Ты годами внушал мне, что я ничтожество! Когда я начала резать твои дорогие костюмы ножницами, ты перестал ухмыляться? Я уничтожила твой гардероб и твое эго! Я ухожу, и ты меня не остановишь!
Она стояла над ним, тяжело дыша, с растрепанными волосами, и в этот момент казалась выше и сильнее его в десять раз. Максим, стоя на четвереньках среди остатков своей роскоши, выглядел жалко. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись.
— Ты никуда не пойдешь, — прохрипел он, пытаясь подняться. — Ты заперта. Я не дам тебе денег. Ты сдохнешь под забором! Вернись!
Он попытался схватить её за ногу, как утопающий хватается за соломинку. Его пальцы вцепились в подол её платья. Ткань затрещала.
— Не трогай меня! — рявкнула Елена.
В тесном пространстве гардеробной не было места для маневра. Она схватила с полки первую попавшуюся вещь — тяжелую деревянную вешалку с широкими плечиками — и с размаху ударила его по руке. Удар пришелся по костяшкам. Максим вскрикнул и отдернул руку, прижимая её к груди.
— Больно? — спросила она, глядя на него сверху вниз. — А мне было больно каждый день, когда ты уничтожал меня словами. Когда ты заставлял меня отчитываться за чашку кофе. Когда ты превратил меня в мебель.
Максим, наконец, смог подняться на ноги. Его глаза налились кровью. Он больше не был утонченным эстетом. Сейчас это был обычный, разъяренный мужик, которого унизила собственная жена.
— Я тебя урою, — просипел он, надвигаясь на неё всей тушей. — Прямо здесь. Никто не узнает. Скажу, что ты сама упала.
Он замахнулся, намереваясь ударить её наотмашь, чтобы сбить эту спесь, чтобы стереть это выражение превосходства с её лица. Но Елена была готова. Адреналин, бурливший в её крови, обострил реакции. Она нырнула под его руку и с силой толкнула его в спину, в сторону открытых полок с обувью.
Максим потерял равновесие. Его носки заскользили по гладкому паркету, усыпанному скользким шелком галстуков. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с грохотом врезался в стеллаж. Полки не выдержали удара массивного тела. Сверху на него посыпались коробки, кедровые колодки и тяжелые зимние ботинки. Одна из коробок ударила его по голове, сбив очки, которые отлетели в угол и хрустнули под чьим-то весом.
Елена отскочила к двери, тяжело дыша. Её сердце колотилось где-то в горле, но страха больше не было. Был только драйв. Дикий, первобытный драйв победы.
Максим сидел на полу, ошарашенный, в окружении своих ботинок, один из которых висел у него на плече. Он щурился, пытаясь разглядеть жену без очков.
— Ты заплатишь за это... — начал он привычную мантру, но голос его звучал уже не грозно, а жалко и плаксиво.
— Я уже заплатила, Макс, — жестко оборвала его Елена. — Пятью годами своей жизни. Сдачи не надо.
Она развернулась и вышла из гардеробной, оставив его сидеть в руинах его материального мира. В спальне она не стала задерживаться. Она не стала собирать чемодан. Не взяла ни своей одежды, ни косметики. Всё, что было в этом доме, было куплено на его деньги, и она не хотела брать с собой ни грамма этого проклятого груза.
— Стой! — донеслось из гардеробной. Максим пытался выбраться из завала. — Ты не выйдешь из квартиры! Я запер дверь! Ключи у меня!
Елена остановилась посреди спальни. Её взгляд упал на прикроватную тумбочку мужа. Там, рядом с зарядкой для телефона, лежал его бумажник и связка ключей. Ключи от квартиры, от офиса, и брелок от его любимого Porsche.
Она подошла к тумбочке. В гардеробной слышалась возня и проклятия — Максим, похоже, подвернул ногу и не мог быстро встать.
Елена взяла связку. Металл холодил пальцы. Потом она открыла его бумажник. Там лежала пачка наличных — "на карманные расходы", как он любил говорить. Пятитысячные купюры, хрустящие и новые.
— Ты прав, Макс, — сказала она громко, чтобы он услышал. — Без денег в этом мире сложно.
Она вытащила все купюры. Не пересчитывая. Просто сжала их в кулак. А затем, повинуясь внезапному импульсу, взяла ключи от машины.
— Что ты делаешь?! — Максим показался в дверном проеме. Он хромал, его рубашка была порвана, на лбу наливалась шишка. Без очков он щурился, вытягивая шею, как слепой гусь.
— Беру компенсацию за моральный ущерб, — усмехнулась Елена. — И за услуги прачки. По двойному тарифу.
Она направилась к выходу из спальни. Максим взревел и бросился за ней, но споткнулся о порог и снова упал, ударившись коленом.
— Я вызову полицию! Я заявлю об угоне! — орал он, катаясь по ковру.
— Вызывай! — крикнула она уже из коридора. — Расскажи им, как жена порезала твои трусы, а ты не смог её остановить. Пусть посмеются!
Она бежала по длинному коридору к входной двери. Сердце пело. С каждым шагом она чувствовала, как с её плеч сваливается тяжеленная бетонная плита.
Елена быстро накинула пальто — то самое, кашемировое, «физически невозможно замерзнуть», как ядовито заметил он полчаса назад. Теперь эта вещь казалась ей не подарком, а трофеем, добытым в тяжелом бою. Она сунула ноги в ботинки, не заботясь о том, чтобы завязать шнурки идеально ровно. Её движения были быстрыми, экономными, лишенными суеты. Она действовала как солдат, покидающий горячую точку.
За спиной послышалось тяжелое, шаркающее дыхание и звук волочащейся ноги. Максим выполз в прихожую. Он держался за стену, оставляя на дорогих итальянских обоях влажные следы от вспотевших ладоней.
— Ты... воровка... — прохрипел он, повиснув на косяке двери, ведущей в гостиную.
Зрелище было жалким и гротескным одновременно. Человек, который еще утром рассуждал о мировых рынках и чистоте лацканов, сейчас стоял в одном носке и одном лакированном ботинке. Его дизайнерская домашняя футболка была порвана на плече, обнажая бледную, трясущуюся кожу. Без очков его лицо казалось странно маленьким, опухшим и лишенным интеллекта. Вся его напускная монументальность исчезла вместе с разрезанными пиджаками.
— Я не воровка, Максим. Я — кризис-менеджер, — холодно отозвалась Елена, проверяя, лежит ли в кармане пачка купюр. — Я провела аудит наших отношений и закрыла убыточный проект.
— Положи ключи... — он сделал попытку отлипнуть от стены и броситься на неё, но боль в ушибленном колене заставила его согнуться пополам. Он зашипел сквозь зубы. — Это моя машина! Мой бензин! Моя страховка! Ты не имеешь права даже сидеть в ней без моего разрешения!
— А ты не имеешь права называть себя мужчиной, но ты же это делаешь, — парировала она, застегивая последнюю пуговицу. — Твой Porsche стоит внизу. Я доеду на нем до вокзала или до аэропорта, а может, просто брошу его где-нибудь в промзоне с открытыми дверями. Пусть бомжи поживут красиво хотя бы одну ночь. Как тебе такая «целесообразность траты ресурсов»?
Глаза Максима расширились от ужаса. Мысль о том, что его обожаемый автомобиль, его черный лакированный зверь, будет осквернен чужими грязными телами, причинила ему боль большую, чем удар вешалкой.
— Ты не посмеешь... — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая паника. — Лена, послушай... Не делай глупостей. Ты сейчас на взводе. Это гормоны. Это истерика. Давай... давай просто поговорим. Положи деньги, положи ключи. Иди в ванную, умойся. Я даже... я даже не буду тебя наказывать сегодня. Мы обсудим штрафные санкции завтра.
Елена замерла, взявшись за ручку входной двери. Она медленно обернулась и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было столько презрения, что Максим невольно вжался обратно в стену.
— Штрафные санкции? — переспросила она тихо. — Ты так ничего и не понял, Макс. Ты думаешь, что мир вертится вокруг твоего великодушия? Посмотри на себя. Посмотри в зеркало!
Она указала рукой на огромное ростовое зеркало в золоченой раме, висевшее напротив. Максим машинально скосил глаза. Из глубины стекла на него смотрело всклокоченное, потное, перекошенное злобой существо в рванье. Рядом с ним отражалась Елена — спокойная, прямая, застегнутая на все пуговицы, с ледяным блеском в глазах. Она выглядела как хозяйка положения. Он — как побитая собака.
— Ты голый, Максим, — сказала она, чеканя каждое слово. — Твои костюмы были твоим единственным позвоночником. Без них ты — желе. Ты годами строил из себя короля, а на самом деле ты просто мелкий тиран, который боится, что кто-то увидит его ничтожность. Я увидела. И мне противно.
— Убирайся! — взвизгнул он, не выдержав правды. Слюна брызнула у него изо рта. — Вали отсюда! Посмотрим, как ты запоешь через неделю, когда деньги закончатся! Ты приползешь! Ты будешь скрестить ногтями эту дверь и умолять, чтобы я пустил тебя обратно греть мне постель! Ты сдохнешь без меня! Ты — ноль!
— Может быть, — равнодушно пожала плечами Елена. — Может, я и сдохну. Но я сдохну свободной. А ты останешься здесь. В своем мавзолее из тряпок. Один.
Она нажала на ручку. Тяжелая бронированная дверь поддалась мягко и бесшумно. В квартиру ворвался запах подъезда — запах чужой еды, табака и сквозняка. Запах реального мира, от которого Максим так старательно отгораживался своими фильтрами и системами климат-контроля.
— Стой! — он дернулся вперед, забыв о боли, движимый только желанием вцепиться ей в волосы, остановить, сломать.
Елена вышла на лестничную площадку. Там было светло. Она услышала, как где-то внизу хлопнула дверь лифта.
Максим доковылял до порога. Он хотел выскочить за ней, схватить её, затащить обратно в свою пещеру. Но тут он замер. Его остановил не страх боли, а страх иного рода.
На площадке, прямо напротив их двери, стояла соседка — пожилая дама с маленькой собачкой. Она застыла, уставившись на Максима. На успешного Максима Воронцова, который стоял на пороге своей элитной квартиры в одном ботинке, рваной футболке, красным лицом и безумными глазами.
Это был крах. Его имидж, который он полировал годами, рассыпался в прах за одну секунду. Он не мог выйти таким из квартиры. Он не мог позволить людям видеть его слабость.
Максим издал сдавленный звук, похожий на скулеж, и отпрянул назад, в тень прихожей.
— Пошла вон... — прошипел он из темноты, прячась за дверным косяком, как вампир от солнечного света.
Елена даже не посмотрела на соседку. Она повернулась к мужу в последний раз. Между ними лежал порог — граница двух миров.
— Прощай, — бросила она коротко. — И да, ужин на плите. Кажется, он сгорел. Как и твой брак.
Она с силой захлопнула дверь прямо перед его носом. Щелкнул замок.
Елена осталась стоять на площадке. Тишина. Никаких криков за дверью, никаких ударов. Максим не стал ломиться следом. Его тщеславие оказалось сильнее его ярости. Он остался там, взаперти со своим унижением, задыхаясь от бессилия и запаха гари, который уже начинал ползти с кухни.
Елена глубоко вздохнула. Воздух показался ей сладким. Она сжала в кармане ключи от машины. Холодный металл больше не жег руку, он обещал дорогу. Она подошла к лифту и нажала кнопку вызова. Цифры на табло побежали вверх, отсчитывая секунды её новой жизни.
Внутри неё не было ни сожаления, ни страха, ни радости. Была только звенящая, хрустальная пустота. Но это была не та пустота, о которой говорил Максим. Это была чистота. Чистый лист.
Лифт дзынькнул и открыл двери. Елена вошла в кабину, нажала кнопку «Паркинг» и увидела свое отражение в зеркале. Она улыбнулась — не мужу, не соседке, а самой себе. Улыбка вышла кривой и усталой, но настоящей.
Внизу, в полумраке подземной парковки, её ждал Porsche. И длинная, бесконечная ночь, в которой больше никто не посмеет указывать ей, какой кофе пить…