– Свет, а ужин когда?
Я стояла в прихожей. Пальто ещё не сняла, сумки с продуктами — в руках. Часы показывали восемь вечера.
Сергей лежал на диване. Телефон в одной руке, пульт от телевизора — в другой. На экране — какой-то сериал. На журнальном столике — чашка с засохшим кофе и тарелка с крошками.
– Я только вошла, – сказала я.
– Ну да. Просто спрашиваю.
Я поставила сумки на пол. Разулась. Повесила пальто.
– А ты ел?
– Бутерброд сделал. Но это же не еда.
Бутерброд. За двенадцать часов, что я была на работе — он сделал бутерброд.
– Мог бы сам что-нибудь приготовить.
Он поднял глаза от телефона.
– Свет, ну ты же знаешь. Готовить — это женское дело.
Женское дело.
Я стояла посреди прихожей и смотрела на него. Сорок пять лет. Взрослый мужчина. Лежит на диване в тапках, которые не снимал уже неделю. Вмятина на подушке — точно по форме его головы.
Четвёртый месяц без работы.
Ни одного рубля в бюджет.
И — «готовить — женское дело».
Я подняла сумки. Понесла на кухню. Начала готовить.
Катя сидела за столом, делала уроки. Посмотрела на меня.
– Мам, он опять?
– Тише.
– Я не могу тише! Он целый день лежит, а ты пашешь!
– Катя.
Она замолчала. Губы сжала — белые от злости.
Пятнадцать лет. Моя дочь в пятнадцать лет видит то, что я не хотела замечать полгода.
Я нарезала овощи. Поставила воду на суп. Пока варилось — помыла посуду. Его посуду — три чашки, две тарелки, сковорода от вчерашних яиц.
Готовить — женское дело.
А мыть — тоже, видимо.
Мы начали жить вместе в июне две тысячи двадцать третьего.
Познакомились на дне рождения общего знакомого. Сергей — обаятельный, весёлый, с историями. Работал прорабом на стройке, зарабатывал неплохо.
Мне было тридцать пять. После развода — четыре года одна. Катя росла, я работала. Менеджер в логистической компании. Шестьдесят тысяч — не много, но хватало.
Сергей появился — и стало теплее. Он умел рассмешить, умел обнять в нужный момент, умел сказать «Всё будет хорошо» так, что веришь.
Первый год — нормальный. Он работал, я работала. Зарплаты складывали в общий бюджет. Готовила я — но он не лежал на диване. Помогал, чинил, возил нас с Катей на выходные за город.
Нормальная жизнь. Не идеальная — нормальная.
Потом — стройку заморозили. Октябрь две тысячи двадцать четвёртого. Сергея сократили.
– Не переживай, – сказал он. – Через месяц найду.
Через месяц не нашёл. Через два — тоже. Через три — перестал искать.
Я заметила не сразу. Первые два месяца он действительно ходил на собеседования. Или говорил, что ходит. Рассылал резюме. Или говорил, что рассылает.
К январю двадцать пятого — всё остановилось.
Он лежал на диване. С утра до вечера. Телефон, телевизор, иногда — сон.
– Серёж, как с работой?
– Ищу. Сейчас рынок мёртвый, сама понимаешь.
– А резюме отправлял?
– Вчера два штуки.
Я проверила. Случайно — он оставил ноутбук открытым. Почта — пустая. Ни одного отправленного резюме за последнюю неделю.
Ни одного.
Я промолчала. Закрыла ноутбук. Пошла готовить ужин.
Тогда же — начала считать.
Блокнот. Таблица расходов. Его — мои. Кто что вносит.
Январь: он — 0. Я — 47 000 (аренда, коммуналка, продукты, Катины расходы, его сигареты).
Февраль: он — 0. Я — 46 000.
Март: он — 0. Я — 48 000.
К концу четвёртого месяца — сто восемьдесят шесть тысяч. Моих денег. На двоих — но по факту на него. Потому что без него мне хватало бы спокойно.
Зарплаты не хватало. Я устроилась на вторую работу — вечерами, удалённо, обработка заявок. Ещё двадцать тысяч. Но рабочий день растянулся до двенадцати часов.
Шесть утра — подъём. Завтрак Кате, сборы. Восемь — работа. Шесть вечера — магазин, продукты. Семь — домой, готовка, уборка. Девять — вторая работа, ноутбук на кухне. Полночь — сон.
Двенадцать часов в день. Каждый день. Без выходных.
А он — на диване. С телефоном.
Однажды я случайно увидела экран его телефона. Раздел «Экранное время».
Одиннадцать часов четырнадцать минут.
Одиннадцать часов. В телефоне.
YouTube — четыре часа. Telegram — три. Игры — два. Instagram — полтора. Звонки — семь минут.
Семь минут звонков. За день. Человек, который «ищет работу».
Я закрыла глаза. Открыла. Ничего не изменилось.
Одиннадцать часов телефона. Двенадцать часов моей работы.
И — «готовить — женское дело».
Третий месяц.
Я пришла с работы в семь. Уставшая — ноги гудели, голова раскалывалась. На основной работе — аврал, конец квартала. На второй — тридцать две заявки за вечер.
Вошла в квартиру.
Запах. Кислый, тяжёлый.
Кухня: раковина полная посуды. Его посуды — чашки, тарелки, сковорода. Всё от завтрака, обеда и перекусов.
Я мыла перед уходом. Двенадцать часов назад — чисто. Теперь — гора.
Гостиная: Сергей на диване. Тапки. Телефон. Сериал.
– Серёж, посуда.
– М?
– Посуда. В раковине. Помой.
Он посмотрел на меня.
– Сейчас.
«Сейчас» означало — никогда. Я знала. Тридцать четыре раза за четыре месяца я просила помочь. Два раза — он помог. Оба — вынес мусор. Оба раза — после скандала.
Тридцать четыре минус два. Тридцать два раза — «сейчас», которое не наступало.
Я помыла сама. Как обычно.
Потом — готовила. Суп, котлеты, салат. Два часа у плиты.
Он пришёл к столу, когда было готово. Сел, взял ложку.
– Суп пересолёный, – сказал он, попробовав.
Я молчала.
– И котлеты суховаты. Надо фарш пожирнее брать.
Я положила ложку.
– Если невкусно — готовь сам.
Он поднял брови.
– Свет, ну я же не умею.
– Научись. Мне тоже никто не показывал. YouTube открой — ты же в нём четыре часа в день сидишь.
Он откинулся на стуле.
– Ты чего злая такая? Я просто сказал...
– Ты просто сказал, что невкусно. Мне — которая двенадцать часов работала и два часа стояла у плиты. Тебе — который двенадцать часов лежал на диване.
Он покраснел.
– Я искал работу!
– Три резюме, Серёж. За четыре месяца. Три. Я проверяла.
Тишина.
– Ты лазила в мой ноутбук?!
– Он был открыт. Почта пустая. Три отправленных письма с декабря.
Он встал.
– Это... это личное! Ты не имеешь права!
– А ты имеешь право жить на мои деньги и критиковать мою еду?
Он ушёл в комнату. Хлопнул дверью.
Катя вышла из своей комнаты.
– Мам, выгони его.
– Катя...
– Мам, он — паразит. Он жрёт твою еду, спит на твоём диване и ещё тебе указывает. Выгони.
Пятнадцать лет. Она видела яснее меня.
– Я подумаю.
– Не думай. Делай.
Я не сделала. Тогда — не сделала.
Через неделю пришла подруга — Ира, с работы. Посидеть, чай попить. Нормальный вечер.
Сергей вышел из комнаты — впервые за три дня. В чистой футболке — видимо, для гостей.
Сел с нами. Разговаривал, шутил. Обаятельный Сергей — тот, которого я когда-то любила.
Я приготовила закуски. Нарезала сыр, колбасу, поставила чай.
Сергей взял бутерброд. Откусил.
– Свет, – сказал он, жуя, – а ты колбасу могла бы другую купить. Эта — дешёвая.
Ира посмотрела на него.
– Свет плохо готовит, – продолжил он, – но я терплю. Что поделаешь — не всем дано.
Он засмеялся. Ира — нет.
Я встала.
– Мне надо на кухню.
Вышла. Стояла у раковины. Руки в мыльной воде — мыла чашки.
Плохо готовит. Он терпит.
Четыре месяца я кормлю его. Каждый день. Завтрак, обед, ужин. На свои деньги, своими руками, после двенадцатичасового дня.
И он — терпит.
Ира ушла через полчаса. На пороге обняла меня.
– Света, – шепнула она, – зачем тебе это?
– Не знаю.
– Он тебя не ценит.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
Хороший вопрос. Зачем.
Вечером я сказала Сергею:
– Ещё раз скажешь гадость про мою еду при людях — и всё. Мы закончим.
Он посмотрел на меня.
– Ты серьёзно? Из-за шутки?
– Это не шутка. Это унижение.
– Ты слишком чувствительная.
– А ты — слишком удобно устроился.
Он молчал. Потом сказал:
– Скоро всё наладится. Я чувствую — работа на подходе.
Скоро всё наладится. Сколько раз я это слышала.
Через три дня он взял мою карту. Без спроса. Купил какой-то чехол для телефона — две тысячи.
Я увидела уведомление о списании.
– Серёж, ты взял мою карту?
– А, да. Чехол нужен был. Старый треснул.
– Ты мог попросить.
– Забыл. Не злись, это же ерунда. Две тысячи.
Две тысячи. Ерунда.
Для него — ерунда. Для меня — три часа работы на второй работе. Тридцать две заявки.
Я открыла блокнот. Дописала: «Чехол — 2000. Без спроса».
Общая сумма за четыре месяца: сто семьдесят восемь тысяч.
Ещё немного — и двести.
Наталья позвонила вечером.
– Ну что, сидит?
– Сидит.
– Работу ищет?
– Нет.
– Света, я тебе сто раз говорила...
– Не начинай.
– Начну! Он — паразит. Живёт за твой счёт, жрёт твою еду, критикует тебя, и ещё — «женское дело». Четвёртый месяц! Сколько ты ещё будешь?
Я молчала.
– До тех пор, пока он не скажет что-то такое, после чего я не смогу промолчать.
– И что это должно быть?
– Не знаю. Но почувствую.
Четвёртый месяц. Двадцать второе марта.
Суббота. Я работала — и в субботу, вторая работа не знает выходных. С утра — сорок одна заявка. Потом — магазин, продукты. Потом — домой, готовка.
Двенадцать часов. Суббота.
Вошла в квартиру в восемь вечера.
Сергей лежал на диване. На том же месте, в той же позе. Вмятина — по его форме, за четыре месяца она стала глубокой, заметной.
На кухне — гора посуды. Его посуды. Утренняя, обеденная, вечерняя.
Три раза он ел. Три раза поставил тарелку в раковину. Ни разу не помыл.
Катя была у подруги — на выходные. Я одна.
Я сняла пальто. Разулась. Посмотрела на руки — сухие, красные от бытовой химии, от воды, от мороза.
Пошла на кухню. Открыла холодильник — пустой. Он доел всё, что я готовила вчера. Суп, котлеты, салат — пусто.
– Серёж, ты всё съел?
– Ну да. Есть же хотелось.
– Я на это рассчитывала до понедельника.
– Ну извини. Можешь сготовить что-нибудь?
Сготовить. Восемь вечера. Двенадцать часов на ногах.
– Серёж, я устала. Может, ты хоть яичницу пожаришь?
Он посмотрел на меня — искренне удивлённо.
– Свет, ну ты же знаешь. Готовить — это женское дело.
Женское дело.
Я стояла посреди кухни. Двенадцать часов работы за спиной. Сто восемьдесят шесть тысяч его долга в блокноте. Гора его посуды в раковине. Пустой холодильник.
И — «готовить — женское дело».
Я подошла к дивану. Встала напротив него. Он смотрел на меня снизу — из своей вмятины.
– Серёж, – сказала я. Голос был ровный. Удивительно ровный. – Если готовить — женское дело, то скажи мне: а что — мужское?
Он моргнул.
– В смысле?
– В прямом. Что мужское дело? Работать?
Молчание.
– Ты не работаешь четыре месяца. Сто двадцать два дня. Ноль рублей.
Он открыл рот.
– Зарабатывать? Ноль. Ни копейки. Сто восемьдесят шесть тысяч за четыре месяца — мои.
– Свет...
– Чинить? Кран на кухне течёт с января. Три месяца. Я сама купила прокладку — ты не поставил.
Он привстал.
– Защищать семью? От кого — от самого себя?
– Ты перегибаешь...
– Мусор выносить? Два раза за четыре месяца. Оба — после скандала. Я считала.
Он встал с дивана.
– Лена, хватит!
– Светлана. Меня зовут Светлана. За два года ты так и не привык.
Он замер.
– Резюме, – продолжила я. – Три штуки за четыре месяца. Я проверяла. Три письма. А экранное время — одиннадцать часов в день. Четыре часа YouTube. Три — Telegram. Два — игры.
– Ты следила за мной?!
– Твой телефон лежал на столе экраном вверх. Трудно не заметить — одиннадцать часов.
Я достала блокнот. Открыла на нужной странице.
– Январь. Твой вклад — ноль. Мой — сорок семь тысяч.
Листнула.
– Февраль. Ноль. Мой — сорок шесть.
Листнула.
– Март. Ноль. Мой — сорок восемь. Плюс вторая работа — двадцать. Плюс твои сигареты, твой кофе, твой чехол для телефона — без спроса.
Он стоял передо мной — красный, растерянный.
– Сто восемьдесят шесть тысяч, – сказала я. – Столько стоит мужчина, который объясняет мне, что готовить — женское дело. Сидя на моём диване. В моей квартире. Пока я пашу на двух работах.
– Это временно! Я найду работу!
– Четыре месяца, Серёж. Три резюме. Одиннадцать часов телефона. Это не «ищу работу». Это — не собираюсь.
Тишина.
– Так что, – я посмотрела ему в глаза, – что тогда мужское, Серёж? Готовить — женское. Убирать — женское. Зарабатывать — женское. Чинить — женское, потому что ты не чинишь. Что мужское-то? Лежать?
Он молчал. Рот открыт — но ни слова.
Впервые за четыре месяца — ни слова.
Я подошла к шкафу. Открыла дверцу. Достала его сумку — большую, спортивную.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Собираю твои вещи.
– Свет!
– Ты — взрослый мужчина. Сорок пять лет. Четыре месяца ты живёшь за мой счёт, ешь мою еду, спишь на моём диване и объясняешь мне, что моё дело — готовить. А твоё — лежать. Хватит.
Я складывала его футболки, штаны, носки. Аккуратно — привычка.
– Ты не можешь! – он шагнул ко мне. – Это... у нас отношения!
– Были отношения. Два года назад. Потом остался ты — на диване. И я — с двумя работами.
– Я исправлюсь!
– Ты говоришь это с января. Три месяца — «скоро наладится». Не наладилось.
Сумка наполнялась. Его вещей было немного — два года, а почти ничего своего.
– Тапки, – сказала я, показывая на его ноги. – Тоже забирай.
Он стоял босиком на полу. Смотрел на сумку, на меня.
– Свет, пожалуйста...
– Нет. У тебя есть мама. Есть друзья. Есть те, кому ты рассказываешь, что «ищешь работу». Иди к ним. Ищи по-настоящему. Но не здесь. Не за мой счёт.
Я поставила сумку у двери. Рядом — его куртку, ботинки.
– Мне нужно полчаса, – сказала я. – Собери остальное.
И вышла из квартиры.
Стояла на лестничной площадке. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
Тишина. Пустота. И — лёгкость. Странная, непривычная.
Четыре месяца я носила его — как рюкзак с камнями. Работала за двоих. Готовила за двоих. Убирала за двоих.
Рюкзак — снят.
Через двадцать минут дверь открылась. Сергей стоял с сумкой. В куртке, в ботинках.
– Ты пожалеешь, – сказал он.
– Может быть. Но сегодня — не жалею.
– Ни один нормальный мужик с тобой не будет.
– Нормальный — будет. Тот, который знает, что мужское дело — не лежать.
Он ушёл. Лифт закрылся.
Я вернулась в квартиру.
Диван стоял у стены. С вмятиной — глубокой, ровной. По форме его тела.
Я смотрела на неё и думала: сколько времени нужно, чтобы она разгладилась?
Оказалось — две недели.
Прошёл месяц.
Сергей уехал к матери. В область, за двести километров. Пишет раз в неделю.
«Ты жестокая».
«Ты не женщина — ты робот».
«Ни одна нормальная баба так не поступит».
«Я был в трудной ситуации, а ты выгнала».
Я не отвечаю. Заблокировала после третьего сообщения.
Наталья говорит — давно надо было. Мама говорит — правильно, но жёстко. Ира с работы говорит — героиня.
Катя вернулась с выходных, увидела пустой диван.
– Мам, а где?..
– Ушёл.
– Сам?
– С моей помощью.
Она обняла меня. Крепко, молча.
– Наконец-то, – прошептала она.
Работу он так и не нашёл. Наталья узнала через общих знакомых — живёт у матери, мать кормит. Лежит на другом диване. Смотрит телефон.
Другая вмятина. Другая женщина, которая готовит.
А у меня — тихо. Чисто. Раковина — пустая. Холодильник — мой.
Вторую работу я пока оставила — привыкла. Но денег хватает. Впервые за четыре месяца — хватает до конца месяца.
Без него — хватает.
Кран я починила сама. Нашла видео, купила инструмент. Двадцать минут — и не течёт.
Двадцать минут. Три месяца он «собирался». Двадцать минут мне понадобилось.
Вчера Катя спросила:
– Мам, а ты больше не будешь... ну, встречаться?
– Буду. Когда-нибудь. Но только с тем, кто знает, что мужское дело — не объяснять женщине, что она должна.
Она улыбнулась.
– Окей. Звучит нормально.
Нормально. Да.
Четыре месяца я кормила, содержала и обслуживала взрослого мужика, который объяснял мне, что готовить — женское дело.
А на вопрос, что тогда мужское — не нашёл ответа.
Ни одного слова. Потому что ответа — не было.
Работать — он не работал. Зарабатывать — не зарабатывал. Чинить — не чинил. Мусор — не выносил. Посуду — не мыл.
Только лежал. И объяснял.
Я выставила его вещи.
Может, жестоко. Может, надо было дать ещё месяц. Может, у него правда депрессия, а не лень.
Но сто восемьдесят шесть тысяч. Двенадцать часов моего дня. Одиннадцать часов его телефона.
И — «готовить — женское дело».
Жестоко? Или честно?