— Окно открой, Галя, дышать же тут абсолютно невозможно, — демонстративно громко произнесла женщина у окна, обмахиваясь журналом «Сад и огород». Это была Зинаида, грузная дама с химической завивкой и вечно недовольным лицом, которая царила в палате номер шесть уже вторую неделю.
Галя, суетливая и маленькая, тут же подскочила к раме, заискивающе кивая.
— И правда, Зин, душновато сегодня, может, хлоркой снова полы намыли? Или... — она скосила глаза на третью кровать в углу.
Там, отвернувшись к обшарпанной стене, лежала новенькая пациентка. На ней было старое, застиранное пальто с оторванной пуговицей и вязаный берет, который явно знавал лучшие времена лет тридцать назад. В палате все брезговали бабушкой в лохмотьях.
Медсестры при оформлении брезгливо морщили носы, принимая ее документы двумя пальцами, а санитарка просто швырнула ее вещи в угол.
— Бомжиху нам подселили, — громко шепнула Зинаида, разворачивая фольгу с жареной курицей. — Теперь еще и вошей ловить будем, вот помяни мое слово. Эй, ты!
Новенькая не шевелилась и не реагировала на окрики. Ее звали Нина Петровна, и она вовсе не спала, а наслаждалась моментом покоя. Она радовалась, что в комнате не было никого, кто требовал бы от нее срочной подписи, волевого решения или присутствия на бесконечных совещаниях.
Здесь пахло дешевым пересоленным супом и старым потрескавшимся линолеумом. Для Нины Петровны этот забытый запах был сейчас слаще, чем аромат элитных французских духов, которыми насквозь пропитался ее огромный загородный особняк.
— Не отвечает, гордая, — констатировала Галя, принюхиваясь к воздуху. — Зин, а может, скажем врачу на обходе? Пусть в коридор ее выкатят на каталке. Ну невозможно же находиться рядом, у меня, может, аллергия на грязь.
— Обязательно скажем, — веско пообещала Зинаида, откусывая кусок курицы. — Вот Павел придет, и все ему выскажем. Это, в конце концов, приличная палата, мы за комфорт деньги платили, а не за ночлежку.
Нина Петровна чуть слышно хмыкнула в подушку, но не повернулась. Она крепко сжала в руках потертый полиэтиленовый пакет, который не выпускала даже во сне. В этом пакете уместилась вся ее жизнь за последние два дня: сменное белье, зубная щетка и паспорт.
Никаких телефонов, никаких планшетов и отслеживающих устройств. Она просто вышла из дома, пока охрана менялась на посту у ворот, села на первую попавшуюся электричку и уехала в город своего детства. Ей стало плохо уже на вокзале — давление скакнуло от непривычного чувства свободы и духоты в вагоне.
Дверь распахнулась, впуская сквозняк и запахи лекарств. В палату вошел молодой врач, уставший, с темными кругами под глазами — Павел Сергеевич.
— Так, дамы, как наше самочувствие сегодня? — он дежурно улыбнулся, не поднимая глаз от карты.
— Павел Сергеевич! — Зинаида тут же приняла позу оскорбленной добродетели. — Мы требуем немедленного перевода! Или нас в другую палату, или... вот этой особы куда подальше.
Она тыкнула жирным пальцем в спину Нины Петровны.
— От нее же... подвалом несет! У нас тут приличное общество, а вы нам какой-то социальный элемент подкладываете без спросу.
Врач тяжело вздохнул, потирая переносицу, словно у него болела голова.
— Это городская больница, Зинаида Васильевна, а не частный санаторий. Мест нет, коридоры переполнены. Нина Петровна поступила с гипертоническим кризом, ей нужен покой, а не ваши скандалы.
— Покой нам нужен! — взвизгнула Галя, поддерживая подругу. — У меня самой давление от нее скачет! Вдруг она заразная какая-нибудь? Вы только посмотрите на ее вещи!
Нина Петровна медленно повернулась и села на скрипучей кровати. Взгляд у нее был тяжелый, прямой и совершенно не вязался с ее жалким нарядом. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли, что их слушают, не перебивая и не задавая лишних вопросов.
— Девочки, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Угомонитесь, пожалуйста.
Зинаида поперхнулась воздухом от такой наглости.
— Ты мне не тычь! Девочки! Ты себя в зеркало видела, чучело огородное?
— Видела, — спокойно ответила Нина Петровна, расправляя складку на одеяле. — Лет сорок назад. С тех пор стараюсь не смотреть без особой нужды.
Она поправила сбившийся воротник казенной рубашки, игнорируя брезгливые взгляды.
Врач подошел к ней, стараясь не замечать возмущенное пыхтение соседок.
— Как голова, Нина Петровна? Тошноты нет?
— Все хорошо, сынок, спасибо. Только вот соседки очень шумные, отдыхать мешают.
— Я вам снотворное на ночь выпишу, — пообещал Павел, измеряя ей пульс.
— Им выпиши, — кивнула она на красную от гнева Зинаиду. — Двойную дозу. А то у них энергии слишком много, на базар бы их торговать, а не в кардиологии лежать.
Зинаида покрылась пунцовыми пятнами.
— Хамка! Я буду жаловаться главврачу! Я буду звонить в министерство! У меня зять в городской управе работает, он вас всех разгонит!
Нина Петровна устало прикрыла глаза, скрывая усмешку. В министерство. Знала бы эта крикливая тетка, кто именно утверждает годовые бюджеты в том самом ведомстве, где перекладывает бумажки ее мифический зять.
— Звоните, — разрешила она великодушно. — Только не кричите так, стены тонкие.
Остаток дня прошел в напряженном противостоянии. Зинаида и Галя демонстративно не замечали «бомжиху», громко обсуждая свои дачи, рецепты закаток и неблагодарных детей, которые редко звонят.
Нина Петровна лежала и смотрела в потолок, изучая трещину на штукатурке. Она думала о том, что ее сыновья — Стас и Игорь — сейчас наверняка рвут и мечут. Не от беспокойства за мать, конечно.
А от того, что завтра подписание договора о продаже семейного завода, а главного акционера нет. И подписи нет. Они загнали ее в золотую клетку с охраной, водителями и диетологами.
«Мама, тебе это вредно». «Мама, подпиши здесь». «Мама, не позорь нас, надень нормальное платье».
Она сбежала, чтобы почувствовать себя живой, а не функцией. Чтобы поесть вредной докторской колбасы, а не паровых брокколи без соли. Чтобы услышать искреннее хамство, а не льстивое сюсюканье прислуги. Ну вот, услышала сполна.
Зинаида как раз доедала курицу, громко чавкая и облизывая пальцы.
— И ведь лежит, не шевелится, — бубнила она с набитым ртом. — Хоть бы помылась, честное слово. Галь, открой еще форточку, сил нет терпеть.
Вечер опустился на город синей вуалью, скрадывая убогость обстановки. В коридоре прекратилось шарканье ног, разговоры стихли. Вдруг с улицы донесся нарастающий гул, от которого задрожали стекла.
Это был не обычный шум проезжающих машин. Это был тяжелый, низкий рокот мощных моторов, въезжающих прямо во двор. Хлопнули двери — одна, вторая, третья. Послышались резкие, командные мужские голоса.
Галя подбежала к окну, отодвигая занавеску.
— Зин! Смотри! Там машины какие-то... Черные, огромные джипы! Штук пять! Прямо на газон заехали, варвары!
— Полиция? — испуганно спросила Зинаида, вытирая руки салфеткой.
— Не похоже. Ой, там мужики выходят. В костюмах. Лысые какие-то. Охрана, что ли? Депутат, наверное, приехал?
В коридоре раздался тяжелый топот множества ног. Не шарканье больных, а уверенный стук дорогих ботинок по старому кафелю. Грохот. Кто-то распахнул дверь отделения с такой силой, что она ударилась о стену, и штукатурка посыпалась на пол.
— Где она?! — раздался знакомый рык, от которого у Нины Петровны сжалось сердце. Она вздохнула. Нашли. Видимо, Павел Сергеевич все же внес паспортные данные в общую базу, или отследили покупку билета.
Дверь в палату открылась без стука, чуть не слетев с петель. На пороге стоял огромный мужчина в дорогом кашемировом пальто. За ним маячили еще двое — крепкие парни в черных костюмах с проводами наушников за ушами.
Зинаида выронила журнал, открыв рот. Галя вжалась в подоконник, стараясь слиться со шторой. Мужчина обвел палату бешеным взглядом, полным ярости. Увидел Зинаиду с куриной костью, скривился, словно наступил на грязь. А потом увидел кровать в углу.
За ней приехал кортеж охраны: это была сбежавшая от детей миллионерша, которую искали двое суток с частными детективами и волонтерами.
— Мама! — выдохнул мужчина, и весь его гнев сменился растерянностью.
Зинаида громко икнула от неожиданности. Стас — это был старший сын — бросился к кровати, едва не сбив тумбочку соседки.
— Мама! Ты в своем уме? Мы все больницы и морги обзвонили! Игорь поседел за эти дни! У нас сделка горит, нотариус ждет, а ты... здесь?
Он брезгливо оглядел облупленные стены и рваный линолеум. Потом перевел тяжелый взгляд на соседок.
— Это что за курятник? Почему ты в общей палате? Где главврач? Я эту богадельню сейчас разнесу по кирпичику!
Зинаида медленно сползала по подушке, теряя дар речи. «Бомжиха» села, свесив ноги в дырявых носках, и посмотрела на сына сверху вниз.
— Не ори, Станислав, — сказала она спокойно, но в голосе звенел металл. — Ты пугаешь людей и ведешь себя неприлично.
— Я пугаю?! — Стас задыхался от возмущения. — Мама, ты ушла в старом пальто домработницы! Без охраны! Мы думали, тебя похитили конкуренты!
В палату влетел второй сын, Игорь. Этот был в очках, но тоже в пальто, стоимость которого превышала годовой бюджет всего отделения.
— Нашлась? Жива? — он подлетел к матери, хватая ее за холодные руки. — Слава богу. Мам, ну зачем? Ну чего тебе дома не хватало?
Нина Петровна мягко высвободила руки.
— Воздуха, Игорек. Простого человеческого воздуха мне не хватало.
Она посмотрела на Зинаиду. Та сидела, открыв рот, а куриная кость одиноко лежала на одеяле, оставляя жирное пятно.
— Собирайся, — скомандовал Стас охране, возвращая самообладание. — Вещи ее где?
Один из охранников потянулся к тому самому грязному пакету в углу.
— Не трожь, — рявкнула Нина Петровна так, что здоровяк отдернул руку, как от огня.
Она сама взяла пакет, прижав его к груди.
— Мама, поехали. Клиника в Швейцарии уже готова принять тебя на реабилитацию, там лучшие врачи. Самолет вылетает через три часа.
Нина Петровна встала. Она была маленького роста, в нелепой больничной пижаме, но сейчас она казалась выше и значительнее своих сыновей.
— Никакой Швейцарии, — отрезала она твердо. — Я еду домой. И вы сегодня же увольняете ту мымру, которая следит за моими калориями. Я хочу обычной жареной картошки с луком.
— Мама, у тебя холестерин, диета... — жалобно начал Игорь.
— Или я не подпишу завтра документы по продаже завода, — тихо, но весомо добавила она. — И останетесь вы, мальчики, простыми менеджерами.
В палате повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Сыновья переглянулись, понимая, что спор проигран.
— Хорошо, — процедил Стас сквозь зубы. — Картошка так картошка. Только поехали отсюда быстрее. Здесь невыносимо воняет...
— Чем? — с неподдельным интересом спросила Нина Петровна, глядя прямо в глаза Зинаиде. — Подвалом? Или, может быть, бедностью?
Зинаида побелела, как больничная простыня. Она поняла все. И про «бомжиху», и про «социальный элемент», и про свои слова. Ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой. Она вспомнила, как называла эту властную женщину чучелом.
Нина Петровна медленно подошла к тумбочке соседки. Она достала из своего заветного пакета пачку печенья — самого простого, «Юбилейного», которое купила в ларьке на вокзале на последние деньги.
— Возьми, Зина, — сказала она просто. — К чаю. А то у тебя от злости, наверное, сахар падает.
Она аккуратно положила печенье на стол рядом с жирным пятном от курицы.
— Пошли, мальчики.
Охрана расступилась, образуя живой коридор. Нина Петровна шла по нему, шлепая стоптанными тапками, с гордо поднятой головой, как королева, идущая к трону. У двери она остановилась и обернулась к Павлу Сергеевичу, который растерянно жался в дверном проеме.
— Доктор, — сказала она деловым тоном. — У вас оборудование в кардиологии ни к черту, я заметила. Стас, запиши. Завтра чтобы привезли новые мониторы и удобные кровати. И ремонт в шестой палате сделайте.
— Мам, ну какой ремонт, зачем... — простонал Стас, закатывая глаза.
— Капитальный, — припечатала она. — И премию врачу выпишите. Личную, из моего фонда.
Она вышла, не оборачиваясь. Кортеж исчез так же быстро и шумно, как и появился, оставив после себя лишь эхо моторов. В палате остались только запах дорогого мужского парфюма, смешанный с въедливым ароматом хлорки, и пачка дешевого печенья на тумбочке.
Галя медленно отлепилась от окна, глядя на пустую кровать.
— Зин... Ты слышала? Миллионерша настоящая... Завод у них... А мы ее...
Зинаида смотрела на пачку печенья, не моргая. Ее руки предательски дрожали.
Она вдруг отчетливо поняла, что эта пачка «Юбилейного» — самое дорогое, что ей когда-либо дарили в жизни. Потому что это была плата за жестокий, но справедливый урок. Урок о том, что никогда не стоит судить книгу по потрепанной обложке, а человека — по старому пальто.
— Чай ставь, — хрипло сказала Зинаида, пряча мокрые глаза и отворачиваясь к стене. — И форточку закрой, дует сильно.