Я всегда думала, что знаю, что такое любовь. Это когда в воскресенье пахнет кофе и свежими булками, которые он приносит, не разбудив тебя. Когда после работы бросаешься в душ, чтобы смыть с себя офис, а он уже накрыл стол и говорит: «Ешь, я все сам сделал». Когда в метро, в давке, его ладонь на твоей спине создает невидимый купол безопасности. Любовь – это Сережа. Сергей для всех остальных. Для меня – просто Сережа, с ударением на первый слог, ласково, как котенка.
Мы встретились на дне рождения общей подруги. Я пришла с работы, в черном платье-футляре, которое считала своим талисманом, и с чувством, что лучше бы осталась дома с книжкой. Он стоял у балкона, разговаривая с кем-то по телефону, и сразу показался нездешним. Не потому что красавец – хотя да, красавец, с таким пронзительным, холодноватым взглядом серых глаз, который будто просверливает тебя насквозь. А потому что излучал спокойствие. Уверенность. Такое ощущение, что все вокруг – суета, а он знает главный закон мироздания.
Позже он подошел, взял два бокала с вином, один протянул мне.
— Катя? Мне сказали, ты единственный здесь адекватный человек. Я Сергей.
— Кто сказал? – улыбнулась я, принимая бокал.
— Я сам себе. Вижу – значит, так и есть.
Это была его манера. Утверждения, а не вопросы. Он не спрашивал «Можно я подойду?» или «Тебя Катя зовут?». Он знал. Или делал вид, что знает. И от этого становилось так легко, будто с плеч свалился груз необходимости что-то решать. Он говорил, а я кивала. Он предлагал – я соглашалась. Он смеялся – я вторила. В его присутствии мой вечный внутренний диалог, эта карусель из «а вдруг», «а что, если» и «а что подумают», затихал. Наступала тишина. Блаженная, золотая тишина.
Он был военным. Не кадровым, а по контракту, но это звучало еще весомее. Уходил на месяц-два на учения, в «секретные локации», как он говорил с легкой улыбкой. Возвращался загорелый, подтянутый, пахнущий ветром и чем-то металлическим. Его мир был для меня загадкой – форма в шкафу, короткие звонки из частей с помехами, нежелание говорить о работе. Это добавляло ему ореол таинственности. Я чувствовала себя избранной: он, такой серьезный, замкнутый, открывается мне.
А открывался он урывками. Рассказывал о друзьях-товарищах, о том, как они держатся друг за друга. Особенно он часто упоминал Игоря. Игорь был его другом со школы, «братаном», как говорил Сережа. Они служили вместе в одной горячей точке, потом Игорь ушел «на гражданку», женился, развелся, открыл небольшой автосервис. «Человек-скала», – отзывался о нем Сережа. – «Если что, Игорь меня всегда прикроет. И тебя, Кать. Он знает, что ты мое главное сокровище».
Я видела Игоря пару раз. Он действительно был похож на скалу – широкий, молчаливый, с руками-лопатами, покрытыми ссадинами и следами машинного масла. Улыбался редко, но когда улыбался – все лицо преображалось в доброе, почти детское. Он здоровался со мной кивком, называл «Катерина», уважительно. Мне он был немного неловок, слишком громоздок для нашей маленькой квартиры, но я радовалась, что у Сережи есть такой друг. Настоящий.
Мы жили вместе почти два года. Я переехала в его двушку на окраине. Это было его царство. Все здесь было прочно, мужско, минималистично. Серые стены, черный диван, строгий порядок. Мои плюшевые подушки, фикус в горшке и ароматические свечи выглядели здесь чужеродными пятнами, но Сережа терпел. «Пусть будет, раз тебе нравится», – говорил он, и для меня это было высшей похвалой.
Первый «звоночек» прозвенел через полгода. Небольшой, едва слышный. Мы поехали к его родителям в другой город. Его мама, Валентина Петровна, женщина с лицом, высеченным из гранита, весь вечер оценивающе смотрела на меня.
— Катя у нас дизайнер, – сказал Сережа, наливая отцу коньяк.
— Дизайнер, – повторила Валентина Петровна, отрезая кусок мяса. – А что конкретно делаешь? Картинки рисуешь?
Я начала объяснять про фирменные стили, логотипы, верстку.
— Понятно, – перебила она. – Не работа.
Я покраснела. Сережа положил руку мне на колено, но не в защиту, а скорее, чтобы успокоить, прижать.
— Мам, хватит. Катя хорошо зарабатывает.
— Хорошо, это когда вкалываешь, – сказала мать. – У Сергея работа – да. Он родину защищает. А это… Сидишь себе в тепле, мышкой клацаешь.
Мне хотелось провалиться. Сережа потом, уже в гостинице, обнял меня и сказал: «Не обращай внимания. Она из другого поколения. Она просто не понимает. Для нее работа – это станок или плац. Но я-то понимаю. Я ценю, что ты у меня умница». И я поверила. Поверила, что он – мой остров в этом непонимающем мире.
Но остров оказался с очень четкими, незыблемыми границами. Правилами. «Пунктами», как я позже их для себя назвала. Они не были написаны на бумаге. Они были вплетены в ткань нашей повседневности, проступали постепенно, как узор на морозном стекле.
Пункт первый: Внешность. Сережа любил, когда я выгляжу «ухоженно». Сначала это звучало мило. Он дарил мне абонемент в хороший спа-салон, покупал дорогую косметику. Потом появились комментарии. «Тебе не кажется, что юбка слишком короткая? На работе, наверное, все смотрят». Или: «Ты красилась? Губная помада какая-то яркая. А раньше тебе больше шла нежная». Однажды, когда я после тяжелой недели позволила себе прийти домой в старых спортивных штанах и с хвостом, он долго молча смотрел на меня, а потом вздохнул: «Кать, ну я же так соскучился. А ты встречаешь меня вот в таком виде… Как будто тебе все равно». Я побежала переодеваться, ревя от стыда. Он хотел как лучше. Он хотел, чтобы его девушка была самой красивой. Разве это преступление?
Пункт второй: Друзья. Моя лучшая подруга Аня, веселая, громкая, с розовыми волосами и татуировкой на запястье, после первой же встречи с Сережей получила вердикт: «С ней нужно быть осторожнее. Она тебя втянет в какую-нибудь авантюру». Встречи с Аней стали реже. Потом он как-то сказал: «Знаешь, она все время жалуется на свою жизнь, но ничего не делает. Это энергетический вампир, Катя. Ты после нее как выжатый лимон». И я, предательница, начала замечать это. Да, Аня могла быть навязчивой. Да, она вечно влипала в истории. Я отдалялась. Мне было неловко перед Сережей.
Пункт третий: Работа. «Твой босс – мудак, – констатировал Сережа, выслушав мои сетования по поводу срочного проекта. – Тебя используют. Нужно ставить ультиматум». Я пыталась объяснить, что в креативных профессиях так везде, что нужно терпеть. «Терпеть – для слабаков, – отрезал он. – Я бы на твоем месте послал его куда подальше». И в его голосе звучало такое презрение к моей покорности, что я чувствовала себя ничтожеством. Я стала меньше рассказывать о работе. А когда получила повышение и примчалась домой с шампанским, он поцеловал меня в лоб и сказал: «Молодец. Хотя, конечно, могли и раньше дать. Использовали тебя по полной, а теперь крошку с барского стола».
Самое страшное было то, что все это было приправлено любовью. Нет, правда. Он же заботился! Он готовил, когда был дома. Он помнил, что у меня болит спина от долгого сидения, и делал массаж. Он звонил из части, с помехами, и говорил: «Скучаю по твоей улыбке, Катюха. Держись там». Эти звонки были для меня кислородом. В его отсутствие я жила как в аквариуме с мутной водой, а его голос, даже через тысячи километров, был чистым воздухом. Я терпела его колкости, его контроль над моей одеждой, моим кругом общения, моими амбициями, потому что верила: он делает меня лучше. Сильнее. Он лепит из меня идеальную версию меня самой. А разве любовь не должна быть строгой? Разве не должна закалять?
За месяц до кульминации Сережа ушел на длительные учения. «На два месяца, Кать. Связь будет редкая. Ты справишься?» В его глазах читалась тревога. Не за меня, а как будто за хрупкий механизм, который он оставляет без присмотра.
— Конечно, справлюсь, – улыбнулась я, хотя внутри все сжалось.
— Игорю сказал, чтобы заходил, проверял. Если что – к нему обращайся. Чемодан с инструментом у меня в кладовке оставил, если кран потечет. Договорились?
— Договорились, – кивнула я.
Первые недели прошли в тихом одиночестве. Я работала, смотрела сериалы, пыталась читать. Квартира, обычно наполненная его энергией, молчала. Звонков почти не было – связь и правда была плохая. Пару раз звонил Игорь: «Катерина, все нормально? Вода не бежит? Свет не моргает?» Я отвечала, что все в порядке, благодарила. Он говорил «Не за что» и быстро клал трубку.
А потом у меня сломался ноутбук. Старый, верный товарищ, просто выдохся. Дедлайн по проекту висел дамокловым мечом. Паника подкатила комом к горлу. Я позвонила Игорю, не зная, к кому еще обратиться. Он разбирался в технике.
— Привезу, посмотрю, – коротко сказал он. – Через час буду.
Он приехал, пахнущий бензином и холодным ветром. Снял огромные ботинки в коридоре, аккуратно поставил. Полчаса копался в ноутбуке, молча, сосредоточенно.
— Жесткий диск, – наконец произнес. – Данные вытащу, но работать на этом уже не будет. Нужно нести в сервис, там заменят.
У меня предательски задрожала нижняя губа. Я отвернулась.
— Катерина? – его голос прозвучал неожиданно мягко. – Сроки горят?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— У меня старый есть, не мощный, но для работы с графикой сойдет. Привезу завтра. Установишь, что нужно, и доделаешь проект. А этот отнесем в сервис параллельно.
Я вытерла глаза, смущенно улыбнулась.
— Спасибо, Игорь. Вы меня спасаете.
Он посмотрел на меня своими тихими, внимательными глазами и вдруг сказал:
— Не надо «вы». Давай на «ты». А то как на плацу.
Он привез ноутбук. Потом помог отнести мой в сервис. Потом позвонил, спросил, как дела. Голос у него по телефону был совсем другим – низким, теплым, без привычной отстраненности. Мы разговаривали о пустяках. Он оказался вовсе не молчуном. Он читал книги, смотрел старые фильмы, разбирался в истории мотоциклов. У него была своя, очень простая и честная философия жизни. Никакого пафоса, никаких «пунктов». Просто: если можешь помочь – помоги. Если дал слово – держи. Если любишь – береги.
Мы стали чаще общаться. Сначала из-за ноутбука, потом просто так. Он рассказывал про работу в сервисе, про смешных клиентов. Я делилась идеями для проектов. Он слушал. Не перебивая. Не оценивая. Не давая советов, как «поставить ультиматум». Он просто кивал и говорил: «Красиво придумала» или «Сложная задача, но ты справишься».
Однажды вечером, когда я в очередной раз сидела одна перед телевизором, он написал: «Скучно? У меня пицца осталась и какой-то средний фильм про роботов. Хочешь компанию?»
Он пришел с пиццей, с дисками, с бутылкой колы. Мы смотрели дурацкий боевик, комментировали, смеялись. Потом разговор как-то сам повернул на Сережу.
— Он… он хороший друг, – сказал Игорь, выбирая слова. – В армии… там дружба особая. Он меня, можно сказать, спас однажды. Я ему обязан. Поэтому я…
Он замолчал.
— Что? – спросила я.
— Поэтому я всегда буду ему помогать. И тому, кто ему дорог.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то непростое. Боль? Предупреждение? Я не поняла.
Постепенно я начала ловить себя на мысли, что жду этих встреч. Что мне спокойно и хорошо с этим большим, молчаливым человеком, который не пытается меня переделать. Однажды, когда я пролила на себя чай, он не сказал «ну вот, неаккуратно», как сказал бы Сережа. Он просто протянул мне полотенце и улыбнулся: «Ничего, высохнет. Главное – не обожглась?»
А потом случилось то, что перевернуло все. Зазвонил телефон. Сережа. С помехами, но я разобрала его голос.
— Кать! Привет, родная! Как ты? Скучаю, хоть убей. Представляешь, вечером смотрю на звезды тут, в степи, и думаю – как там моя девочка? Скучает по мне? Улыбается хоть иногда?
Мое сердце сжалось от странной смеси тоски и вины.
— Скучаю, конечно, – сказала я, и голос прозвучал фальшиво даже в моих ушах.
— То-то же. Ты держись. Скоро вернусь. Осталось недолго. И помни, что ты у меня самая лучшая. Самая красивая. Я все контролирую отсюда, с Игорем на связи. Он за тобой присматривает. Так что не волнуйся.
Я повесила трубку и зарыдала. Потому что поняла: он скучает не по мне. Он скучает по своей идее меня. По той улыбке, которую сам же и утвердил, как устав караульной службы. А я… я уже не улыбалась так, как раньше. Моя настоящая, спонтанная улыбка теперь жила в другом месте. Она появлялась, когда Игорь рассказывал глупый анекдот про механиков. Когда он принес мне горшок с фиалкой, потому что «у тебя один фикус грустит». Когда он молча протягивал чашку чая именно в тот момент, когда мне этого хотелось.
Я боролась с этим чувством, как с тяжелой болезнью. Это же предательство. Предательство по отношению к Сереже, который «все контролирует». Предательство по отношению к самой себе, которая два года верила, что это и есть любовь.
Ключевой момент наступил за неделю до возвращения Сережи. Игорь помогал мне вешать новую полку в зале. Он стоял на табуретке, я подавала инструменты. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Я вздрогнула. Он замер. Потом медленно спустился и посмотрел на меня. В его глазах бушевала настоящая буря – боль, желание, невероятная, смирительная грусть.
— Катя… – прошептал он. – Я не могу больше.
— Что? – выдохнула я.
— Я вру ему каждый день. Каждый его звонок, когда он спрашивает о тебе, для меня пытка. Потому что я… – он закрыл глаза. – Потому что я влюблен в тебя. С самого начала, наверное. И это… это неправильно. Это подло. По отношению к нему. И к тебе. Я должен уйти. Перестать приходить.
Он взял куртку и направился к выходу. Что-то во мне, какая-то дамба, прорвалась.
— Игорь, стой!
Он обернулся. И я увидела в его лице то, чего никогда не видела в Сережином – беззащитность. Полную, оголенную уязвимость. Этот каменный великан дрожал.
— Не уходи, – сказала я тихо. – Пожалуйста.
Он подошел. Не сказал ни слова. Просто взял мое лицо в свои огромные, грубые и такие нежные ладони и посмотрел на меня, спрашивая разрешения. Я кивнула. И он поцеловал меня. Это был не стремительный, властный поцелуй Сережи. Это было медленное, вопрошающее, бережное прикосновение. Как будто он боялся меня разбить. Или распугать. В этом поцелуе не было собственности. Было признание. И впервые за два года я почувствовала не то, что меня кто-то выбрал и одобрил. А то, что меня увидели. Настоящую. Со всеми трещинами, страхами и не той помадой на губах.
Мы не стали ничего решать в тот вечер. Он ушел, и я осталась одна в тишине, с губами, которые все еще помнили тепло его прикосновения, и с чувством, будто меня вывернули наизнанку. Я предала. Я стала той, кого всегда презирала в мелодрамах. Но почему же тогда на душе было так… светло?
Сережа вернулся через три дня. Ворвался в квартиру, загорелый, пахнущий поездом и властью. Обнял меня так, что хрустнули ребра, приподнял.
— Кать! Родная! Вот я и дома!
Он оглядел квартиру. Его взгляд, как сканер, скользнул по стенам, по полу, по мне. Задержался на фиалке на подоконнике.
— Это что?
— Фиалка. Купила.
— Гм. Ладно, симпатично. А где мой инструмент? Я просил Игоря забрать чемодан, он брал?
Мое сердце упало в пятки.
— Брал… Недавно. Для какой-то работы.
— Понятно. Молодец. Все под контролем.
Он был на вершине блаженства. Его мир – квартира, я, порядок – все было на месте. Он не заметил, что я отстраняюсь, когда он пытается поцеловать меня. Списал на усталость. Он не видел, как я вздрагиваю, когда звонит телефон – а вдруг Игорь? Он был счастлив.
А я жила как в аду. Между долгом, страхом и новым, хрупким, таким запретным чувством, которое казалось единственно настоящим. Сережа снова включил свой режим «улучшения». Комментарии по поводу моего обеда («Сахар – белая смерть, Кать»), по поводу нового проекта («Опять на шею сядешь?»), по поводу планов на выходные («Давай лучше ко мне на дачу поедем, родителей проведаем. С Аней твоей всегда успеешь потусить»). Каждое его слово теперь било по натянутым до предела нервам, как молоток по стеклу.
Кульминация наступила в субботу. Мы вернулись с дачи его родителей. Я была разбита после дня под прицелом Валентины Петровны. Сережа был доволен – мама похвалила его за то, что «держит меня в ежовых рукавицах». Он налил себе коньяку, развалился на диване.
— Ну что, Катюха, жизнь налаживается? Я вернулся, порядок восстановлен.
Я молчала, смотря в окно на гаснущее небо.
— Ты чего такая кислая? – его голос потерял довольные нотки, стал жестче. – Родных моих проведать тебе в тягость?
— Нет, просто устала.
— Все от чего-то устают. Надо терпеть. Не нравится – меняйся. Я вот служить устаю, а что делать? Надо.
И тут во мне что-то щелкнуло. Окончательно.
— А что, если я не хочу меняться? – тихо спросила я, все еще глядя в окно.
В комнате повисла тишина. Я услышала, как он поставил бокал на стол.
— Что?
— Что, если меня и так все устраивает? Моя работа. Мои друзья. Моя… жизнь?
Он встал и подошел ко мне. Не спеша. Я почувствовала его за спиной, как ощущаешь приближение грозы.
— Объясни, – сказал он ледяным тоном. – Что это значит?
— Это значит, что я устала, Сережа. Устала подстраиваться. Устала от твоих комментариев. От того, что я постоянно должна кому-то что-то доказывать. Тебе, твоей маме, сама не знаю кому.
Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.
— Вот как. Значит, я два года зря время тратил. Вкладывался в тебя, лепил из тебя человека, а ты… ты хочешь обратно в свою серую массу. К своим Анькам и рисованию картинок.
Я обернулась. Его лицо было искажено презрением. Не гневом, а именно холодным, тошнотворным презрением.
— Сережа, я не серая масса. Я – я.
— Ты – ничто, – отрезал он четко, как отдает команду. – Без меня ты была бы очередной синей чулкой с кучей комплексов. Я тебя сделал. Я дал тебе уверенность, дисциплину, стиль. А ты… ты оказалась браком. Неблагодарным, слабым браком.
Каждое слово било точно в цель. Я физически чувствовала боль в груди.
— Ты не имеешь права так со мной говорить, – прошептала я, и голос мой дрогнул.
— Имею! – крикнул он, и я отшатнулась. – Потому что это правда! И знаешь что? Я тебе сейчас озвучу правила, которые ты, похоже, забыла. Записывай. Пункт первый: Ты не права. Никогда. Если у нас разное мнение – правильное мое. Пункт второй: Твои друзья – это мусор, который я терплю из вежливости. Пункт третий: Твоя работа – это хобби, которое приносит деньги. Не более. Пункт четвертый: Ты выглядишь так, как нравится мне. Пункт пятый: Ты благодаришь меня каждый день за то, что я с тобой, потому что другого такого шанса у тебя не будет. Пункт шестой…
Он продолжал. Пункт за пунктом. Унижение за унижением. Он выстраивал их в ряд, как солдат на параде. И я слушала. Стояла и слушала. И с каждым его словом во мне умирала не только любовь, но и жалость. И вина. И страх. Оставалась только ледяная, кристальная ясность.
Он закончил. Выдохнул. Посмотрел на меня, ожидая, видимо, слез, мольбы, извинений.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Мои слезы высохли, не успев упасть.
— Хорошо, – сказала я на удивление ровно. – Я все поняла. У меня для тебя только один пункт.
— Какой? – он нахмурился.
— Пункт последний. Я ухожу. Сейчас.
На его лице сначала отразилось недоумение, потом недоверие, и наконец – ярость.
— Ты что, с ума сошла? Куда ты пойдешь? У тебя ничего нет! Ни денег (твои копейки не в счет), ни нормальной работы, ни друзей (я их отвадил)! Ты никому не нужна!
В его словах было столько злорадной правды, что меня передернуло. Но это была правда его мира. Не моя.
— Мне нужна, – сказала я и, развернувшись, пошла в спальню собирать вещи.
Начался ад. Он стоял в дверях, кричал, угрожал, потом умолял, потом снова кричал. Говорил, что я его предаю, что я конченная эгоистка, что я ничего не добьюсь. Я молча складывала в сумку самое необходимое: документы, ноутбук, пару вещей. Мои руки дрожали, но внутри была странная, нечеловеческая собранность.
— Ты уходишь к кому-то? – вдруг спросил он приглушенно. – К Аньке своей?
Я промолчала.
— К Игорю? – его голос стал шепотом, полным неподдельного ужаса. – Это к Игорю? Да? Он тебе что, мозги промыл?!
Я подняла на него глаза.
— Он мне ничего не говорил. Ты сам все сказал. Каждым своим «пунктом». Спасибо за ясность.
Я увидела, как в его глазах что-то надломилось. Но не раскаяние. Нет. Это был страх потери контроля. Потери собственности. Он бросился ко мне, схватил за руку.
— Катя, прости! Я погорячился! Я же люблю тебя! Мы все наладим!
Я вырвала руку.
— Нет, Сережа. Не наладим. Ты меня не любишь. Ты любишь проект под названием «Катя». А проект провалился.
Я вышла из квартиры, захлопнув дверь. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Была осень, холодный дождь сеял мелкой изморосью. Я стояла под этим дождем, с одной сумкой в руке, без зонта, и вдруг начала смеяться. Истерично, горько, навзрыд. Потом смех перешел в рыдания. Я рыдала, стоя под дождем, пока какая-то бабушка не потянула меня в подъезд и не дала платок.
Я поехала к Ане. Та, увидев меня мокрую, с распухшим лицом и сумкой, не задала ни одного вопроса. Просто обняла, повела в ванную, дала сухую одежду, налила горячего чая. А потом я все рассказала. Про «пункты». Про унижения. Про Игоря. Она слушала, не перебивая, а потом сказала: «Дура. Почему сразу не пришла?» И мы обе заплакали.
Первые месяцы были кошмаром. Я сняла маленькую комнату. Работала как проклятая, чтобы доказать… в общем-то, только себе, что я что-то стою. Ночью меня мучили кошмары. Я просыпалась от его голоса в голове: «Ты – ничто. Ты никому не нужна». Иногда звонил Сережа. Сначала с угрозами, потом с мольбами вернуться. Я блокировала номер. Он пытался писать через друзей. Я всем сказала, что не хочу ничего о нем знать.
Игорь… Игорь появился через неделю после моего ухода. Приехал, стоял под дверью, не решаясь позвонить. Аня пустила его. Он смотрел на меня такими глазами, полными вины и боли, что мне стало его жаль.
— Я все разрушил, – сказал он.
— Нет, – ответила я. – Разрушил он. Ты просто показал, что можно по-другому.
Мы не стали бросаться в объятия. Нам обоим нужно было время. Он стал моим другом. Настоящим. Помогал с переездом, чинил розетки в новой комнате, молча сидел рядом, когда мне было плохо. Никаких намеков, никакого давления. Просто присутствие. И эта тихая, ненавязчивая поддержка лечила лучше любых слов.
Сережа пытался влезть в мою жизнь еще пару раз. Приезжал на работу, но меня предупредили, и я ушла через черный ход. Писал длинные письма на почту, где то каялся, то снова обвинял. Я не читала. Удаляла. Постепенно его атаки сошли на нет. Наверное, нашел новый «проект».
Прошло два года. Я переехала в свою небольшую, но уютную квартиру. Выросла в карьере, возглавила отдел дизайна. Мои «картинки» теперь приносили солидные деньги и признание в профессиональном сообществе. Я снова общалась с Аней и даже нашла новых друзей. И у меня были… отношения. Нежные, уважительные, равные. С Игорем. Это случилось само собой, как что-то давно назревшее. Мы не спешили, мы залечивали раны – каждый свои. У него были свои демоны – вина перед Сережей, которую он так и не смог полностью изжить. Но мы учились доверять снова.
Я почти не думала о Сереже. Как думают о тяжелой болезни, которая осталась в прошлом. Шрамы есть, но они не болят.
А потом я увидела его. Случайно. В торговом центре, в кафе. Я зашла выпить кофе перед встречей с клиентом, и мой взгляд упал на фигуру у стойки. Он стоял ко мне спиной, но я узнала его сразу – по осанке, по посадке головы. Рядом с ним была женщина. Молодая, очень красивая, с идеальным макияжем и дорогой сумкой. И он… он выглядел жалко. Не плохо одетым – нет, костюм был хороший. А пришибленным. Ссутулившимся. Он что-то говорил ей, а она смотрела куда-то поверх его головы, равнодушно помешивая ложкой в чашке. Потом она резко что-то сказала, встала и пошла к выходу. Он бросился за ней, задел стул, извинился перед официантом… И в этот момент он повернулся, и я увидела его лицо. Изможденное. Уставшее. С глубокими складками у рта и пустым, выгоревшим взглядом. Он меня не заметил.
Мне не нужно было злорадствовать. Никакой радости я не почувствовала. Только странное, холодное понимание. Он в своей клетке. Той самой, которую строил для других. Только теперь охранником там была та женщина с холодными глазами. Или, может, он сам для себя стал и тюремщиком, и заключенным.
Я допила кофе, расплатилась и вышла на улицу. Был солнечный день. Я шла по улице, и ветер трепал мои волосы – я снова отрастила их и перестала красить в тот «правильный» оттенок каштанового. Они были просто моими, темно-русыми, с рыжинкой на солнце.
Мне позвонил Игорь.
— Где ты? Как встреча?
— Все отлично. Подписали контракт. Еду домой.
— Ужин готовлю. Твои любимые котлеты.
— Жду, – улыбнулась я.
Я положила телефон в сумку и посмотрела на свое отражение в витрине. Улыбка, которая была на моем лице, была моей. Не вымученной, не одобренной, не соответствующей «пунктам». Просто моей. И я шла домой. Не в тюрьму, не на плац, не под чей-то неусыпный контроль. Домой. Где меня ждали не правила, а человек. И котлеты.
Справедливость, оказывается, существует. Но она не приходит извне, как кара небесная. Она рождается внутри, когда ты наконец перестаешь терпеть то, что заслуживаешь, и начинаешь строить то, чего достоин. И иногда, очень редко, ты видишь, как тот, кто хотел быть твоим тюремщиком, сам навеки запирается в одиночной камере своего высокомерия. И это – не повод для радости. Это просто… точка. После которой можно начинать новое предложение. С новой строки. Без «пунктов».
