Ксения услышала звонок в дверь, когда заканчивала вешать шторы, последний штрих. Она так ждала, когда всё будет идеально. Отец должен был подъехать к шести, прямо к началу праздничного ужина.
— Кто это так рано? — донёсся из кухни встревоженный голос Людмилы Сергеевны, где уже пахло майонезом и чем-то празднично-запечённым.
Сердце ёкнуло. Ксения пошла открывать, смахнув со лба мокрую прядь.
На пороге стояла Нелли Фёдоровна. В своём фирменном леопардовом плаще, с исполинской сумкой-«вселённой» через плечо. Выражение её лица, ещё до того, как она переступила порог, говорило само за себя: вот оно, разочарование года. Она осмотрела Ксению с ног до головы — в засаленной футболке и спортивных штанах — и вздохнула так, словно ей представили нечто печальное и неопрятное.
— Добрый день, — выдавила Ксения, отступая в сторону, чтобы пропустить бурю внутрь.
Свекровь вплыла в прихожую, не удосужившись как следует разуться. Каблук её туфель лишь слегка оторвался от пятки, оставляя на светлом полу тёмные полосы. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по стенам, потолку, мебели. Губы сложились в тонкую, неодобрительную ниточку.
— Ну и намудрили вы тут, — прозвучал вердикт, прежде чем она вообще кого-то поздоровалась. — Обои… Безликие. Прямо как в процедурном кабинете. И этот гарнитур… — Она щёлкнула ногтем по фасаду нового шкафа. — Игорь! Ты где?
Из спальни, откуда доносилось лёгкое позвякивание инструментов, вышел Игорь, вытирая руки об тряпку.
— Мам? Привет. Ты что… рано? Опаздывала на поезд? — в его голосе зазвучала знакомая Ксении смесь вины и надежды.
— Я думала, помогу, — отрезала Нелли Фёдоровна, сбрасывая плащ. Она не протянула его, а просто разжала пальцы, и тяжёлая ткань оказалась в руках у Ксении, будто так и было заведено. — Вижу, помощь тут нужна. Боже, что это за занавески? Ксюша, милая, ну прости, но это полное отсутствие вкуса. Ты же могла посоветоваться.
Из кухни выглянула Людмила Сергеевна. На её лице вспыхнула и погасла натянутая, профессиональная улыбка, которую она хранила для сложных клиентов в бухгалтерии.
— Здравствуйте, Нелли Фёдоровна. Проходите к столу, чай готов.
— О, Людочка! — свекровь мгновенно расплылась в сладкой улыбке, но глаза остались ледяными, как два осколка. — Уже тут, я смотрю, всё обустраиваете. Ну что ж, понятно, кто в доме теперь главный будет.
Людмила Сергеевна ничего не ответила. Только пальцы, державшие кухонный нож, сжались так, что костяшки побелели. Ксения знала этот взгляд. Мама терпела. Как терпела последние три года, с самого замужества дочери.
Нелли Фёдоровна двинулась вглубь квартиры, как ревизор на важном объекте. Она открывала шкафы, щупала ткань дивана, цокала языком, глядя на люстру. Диван — слишком мягкий, спина будет болеть. Люстра — безвкусная и явно дешёвая. Плитка в ванной — «ну кто же выбирает такой холодный оттенок, тут как в морге». Ксения шла за ней по пятам, будто очарованная змеёй, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Игорь старательно делал вид, что закручивает последний винтик в уже полностью собранной полке в коридоре, его спина была кричаще-напряжённой.
Вернувшись в гостиную, свекровь окинула пространство долгим, тяжёлым взглядом.
— А почему так мало комнат? — спросила она, и в её голосе прозвучала неподдельная обида. — Всего две, Игорёк. Ты же прекрасно знал, что мне нужна своя комната. Я же говорила.
Ксения медленно обернулась. Воздух вокруг словно загустел.
— Вам? Зачем? — спросила она тихо, слишком тихо.
Нелли Фёдоровна посмотрела на неё с таким искренним изумлением, будто та только что предложила лететь на Марс на самокате.
— Как — зачем? Я же буду жить с вами. Или ты думала, я в своей душной однушке на окраине буду доживать? Игорёк обещал. Ещё когда вы только подали на ипотеку.
Игорь замер. Его взгляд утонул в узоре на новом ламинате.
— Мам, мы это… мы обсуждали, что пока рано, — пробормотал он.
— Ничего мы не обсуждали! — голос свекрови взметнулся, тонкий и пронзительный, как стекло. — Ты обещал! Обещал, что как только у вас будет своё жильё, я переезжаю к сыну. Я тебя одна растила, всё лучшее тебе, всю жизнь на тебя положила! А теперь что? Мамочку, которая всё отдала, — на помойку? Как старый комод?
— Нелли Фёдоровна, — мягко, но твёрдо вмешалась Людмила Сергеевна, вытирая руки о фартук. Она вышла на середину комнаты, став между дочерью и свекровью. — Мы покупали эту квартиру для молодой семьи. Для Ксюши и Игоря. Дети должны жить отдельно, это аксиома. У них своя жизнь.
— Ах, вот как! — свекровь выпрямилась, будто её ударили током. — То есть теперь вы будете решать, где и как моему сыну жить? На ваши-то деньги купили, теперь и диктовать будете! Да? Я вам не ровня? Я — мать!
— Никто не диктует, — голос Людмилы Сергеевны начал дрожать от сдерживаемых эмоций. — Мы просто хотим, чтобы дети были счастливы. Без лишнего… давления.
— Чтобы меня унизить, вы хотите! — вдруг завопила Нелли Фёдоровна, хватая себя за сердце драматическим жестом. Её лицо мгновенно покрылось неровными красными пятнами. — Игорёк! Скажи им! Скажи прямо сейчас, что я переезжаю сюда! Скажи, что у тебя есть хоть капля совести!
Игорь молчал. Он стоял, сгорбившись, избегая взглядов всех троих женщин. Он мялся, искал несуществующие слова, пытался, как всегда, найти выход, который никого не обидит, но в итоге обижал всех, просто своим молчанием. Ксения смотрела на него, и кипевшая в ней все эти три года горечь подступила к самому горлу. Он снова в стороне. Он снова не с ней.
— Мам, ну давай не сейчас, — наконец выдавил он. — Сейчас праздник, гости скоро…
— Нет, не «потом»! — свекровь топнула каблуком, и звук отдался гулко в пустой ещё квартире. — Я не уйду отсюда, пока ты не пообещаешь. Я здесь и останусь!
Людмила Сергеевна, побледнев, без слов развернулась и ушла на кухню. Хлопнула дверца холодильника. Ксения осталась стоять посреди своей новой, такой желанной и уже отравленной гостиной. Бессильная злоба разливалась по жилам горячим свинцом. Три года. Три года этих уколов, этих «добрых» советов, этих истерик. А он… он просто молчал. Всегда молчал.
К шести начали съезжаться гости. Родители Ксении (отец, так и не успевший ничего «проконтролировать»), её брат с весёлой женой, пара друзей, коллеги Игоря с бутылками вина. Атмосфера должна была стать лёгкой, шумной, праздничной. Но в центре этой вселенной, на самом удобном кресле в гостиной, восседала Нелли Фёдоровна. Она превратилась в радушную хозяйку, принимала поздравления «с новосельем сына», с достоинством кивала, рассказывала, как они «вместе с Игорем» выбирали планировку и «советовались» по поводу ремонта.
Словно не родители Ксении отдали свои кровные, нажитые за всю жизнь, а она, Нелли Фёдоровна, героически внесла последнюю заветную сумму. Ксения двигалась как автомат: тарелки, салаты, бокалы. Улыбка приклеилась к лицу, стала маской. Внутри всё кричало. Игорь в это время устроился в дальнем углу с друзьями, обсуждал последний матч и пробег нового двигателя. Будто это была просто субботняя посиделка, а не день, который должен был стать одним из самых счастливых в их жизни.
Когда все, наконец, расселись за длинным, ломящимся от еды столом, Нелли Фёдоровна встала. Она изящно постучала ножом по краю своего бокала, призывая к тишине. Все взоры обратились к ней.
— Дорогие гости, — начала она, и в её голосе зазвучали сладкие, медовые нотки, — я хочу сказать тост. Очень важный тост.
Тишина накрыла стол тяжёлым, звенящим покрывалом. Все застыли, вилки замерли на полпути ко ртам. Нелли Фёдоровна выпрямилась в своём кресле, как королева перед коронацией, расправила складки на блузке.
— Я безмерно рада, — начала она, и её голос, сладкий и вязкий, лился по комнате, — что мой сын, наконец-то, обрёл нормальное, человеческое жильё. Я всю жизнь мечтала видеть его в достойных условиях. И вот, благодаря… — она сделала театральную паузу, её взгляд, тяжёлый и многозначительный, скользнул по лицам сидевших напротив родителей Ксении, — обстоятельствам, это свершилось.
Она выдержала эту паузу, давая всем оценить её скрытый смысл.
— Я благодарна всем, кто помогал. Но главное… главное, я благодарю судьбу за то, что скоро и мне не придётся больше ютиться в той старой клетушке. Игорёк дал слово, что я перееду сюда, как только ключи будут в руках. А они, как видите, уже в руках.
Игорь неловко крякнул, покраснел до корней волос.
— Мам, ну давай не сейчас, ладно? Не в такой день…
— А почему не сейчас? — брови свекрови взлетели вверх. Голос потерял сладость, стал резким. — Что тут такого? Это же наша семья! Нам скрывать нечего! Ты же обещал, Игорь!
Тишина стала гнетущей, физически ощутимой. Гости опускали глаза в тарелки, изучали рисунок на скатерти, переглядывались краешком взгляда. Отец Ксении, Сергей Владимирович, сидел в торце стола, в позе хозяина, который пока молча наблюдает. Он медленно вращал в своих крупных, трудовых руках бокал с коньяком. Лицо его было каменным, непроницаемым, но Ксения, зная его с детства, видела — он слышит. Каждое слово. Каждую интонацию.
— Нелли Фёдоровна, — осторожно, но чётко вставила Людмила Сергеевна. Её руки были сложены на столе, пальцы сжаты в белые кулаки. — Может, не стоит при всех решать такие… деликатные вопросы?
— А что тут деликатного? — свекровь буквально выстрелила этими словами, её голос звонко ударился о стены новой гостиной. — Я что, чужая здесь? Я — мать! Я имею полное право жить рядом с единственным сыном! И вообще, Игорёк, — она резко повернулась к нему, — ты уже подумал, когда перевезёшь мою мебель? Или мне самой грузчиков искать? Может, в следующую субботу?
Игорь открыл рот. Издал какой-то невнятный звук. И снова закрыл. Он сидел, сгорбленный, бледный, как мел, с таким виноватым и растерянным выражением лица, что Ксении стало его одновременно и жалко, и противно. Он молчал. Как всегда.
И тогда поднялся отец.
Сергей Владимирович встал не спеша, опершись ладонями о стол. Движение было весомым, полным скрытой силы. Все головы повернулись к нему. Он был на голову выше большинства мужчин за столом, плечи — косая сажень, руки, привыкшие держать инструмент и чертежи. Он говорил редко. Но когда говорил — его слушали.
— Нелли Фёдоровна, — произнёс он спокойным, ровным, непробиваемым голосом, в котором не было ни злобы, ни раздражения, только констатация факта. — Вы, кажется, неправильно поняли ситуацию. Это — не ваша квартира.
Свекровь нахмурилась, будто не расслышала.
— Что вы хотите сказать, Сергей Владимирович?
— Я хочу сказать, что это — не ваша квартира. И не Игоря.
Тишина стала абсолютной. Можно было услышать, как за окном пролетела машина.
— Как это… не Игоря? — прошептала Нелли Фёдоровна.
— Квартира, — продолжал отец, не повышая тона, — оформлена исключительно на мою дочь. Ксения Сергеевна — единственный собственник. Игорь здесь прописан, и на этом его права заканчиваются.
Слова повисли в воздухе, как гильотина перед ударом.
Нелли Фёдоровна медленно, очень медленно опустилась на стул. Её лицо вытянулось, глаза округлились, рот приоткрылся в немом вопросе. Игорь замер, превратившись в статую под названием «Полное оцепенение». Казалось, он даже перестал дышать.
— Как… как это на неё? — наконец выдавила свекровь хриплым шёпотом.
— Так и есть, — кивнул Сергей Владимирович. — Мы с женой покупали это жильё для дочери. Чтобы у неё была крепкая подушка безопасности. Чтобы, что бы ни случилось в жизни, у неё всегда была своя крыша над головой. Её личная, неприкосновенная крепость. — Его голос был твёрд, как гранит. — Если Ксения захочет — она может прописать здесь кого угодно. Если не захочет — не пропишет. Это её законное право. И только её.
Нелли Фёдоровна поперхнулась. Словно воздух в комнате вдруг стал для неё густым и едким. Она закашлялась, схватившись за горло. Лицо её совершило головокружительный путь от мертвенной бледности до густого, багрового румянца и обратно. Кто-то из гостей, опомнившись, протянул ей стакан воды. Она сделала несколько судорожных глотков, не сводя с Сергея Владимировича широких, полных ужаса и ненависти глаз.
Игорь всё так же сидел, уставившись в свою тарелку с остывающим салатом. Пальцы его вцепились в край стола с такой силой, что суставы побелели.
— Но… но как же… — залепетала свекровь, отдышавшись. Она вновь обрушилась на сына, её взгляд стал когтистым. — Игорь! Скажи же им! Ты же не знал об этом! Ты не мог знать!
Игорь поднял голову. На его лице бушевала буря: дикая обида, унижение, растерянность ребёнка, пойманного на вранье.
— Я… я и правда не знал, — хрипло проговорил он, обращаясь больше к столу, чем к людям.
Сергей Владимирович усмехнулся. Коротко, беззвучно.
— Не знал, потому что не интересовался. Потому что считал само собой разумеющимся. Документы подписывала Ксения. Ты даже не потрудился спросить, на кого они оформляются. Просто решил, что раз ты муж — значит, твоё.
— Но я же муж! — вырвалось у Игоря, и в его голосе впервые прозвучала слабая, жалкая нотка протеста.
— Вот именно. Муж — не собственник. Муж — это тот, кто рядом. Кто поддерживает, кто защищает свою жену. А собственник — это тот, чьё имя в документах. И в документах стоит имя Ксении.
Людмила Сергеевна тихо, но уверенно кивнула в поддержку мужу.
— Мы всё продумали, посоветовались с юристом. Всё чисто и законно. Квартира куплена до официальной регистрации брака, на средства нашей семьи, оформлена как дарение. Никаких совместно нажитых прав здесь возникнуть не может.
Лицо Нелли Фёдоровны исказила гримаса, в которой смешались ярость и отчаяние.
— Вы… вы специально! Вы его обманули! Подстроили всё!
— Мы никого не обманывали, — голос Сергея Владимировича оставался стальным. — Мы просто не сочли нужным выносить детали на обсуждение. Но теперь, когда вы заговорили о переезде так уверенно, считаю своим долгом всё прояснить. Чтобы не было иллюзий.
Свекровь вскочила так резко, что её стул с грохотом опрокинулся назад.
— Игорёк! — закричала она, и её голос сорвался на визг. — Ты будешь это терпеть?! Скажи им что-нибудь! Требуй, чтобы они переоформили квартиру! Ты же мужчина! Или ты тряпка?!
Игорь медленно, будто против своей воли, поднялся. Весь он был — один сплошной нервный тик. Лоб покрылся испариной, верхняя губа дрожала. Он перевёл взгляд с отца Ксении на саму Ксению, потом на свою мать, и в его глазах читалась паника загнанного в угол зверя.
— Мам, не устраивай сцен, ради Бога, — прошептал он.
— Сцен?! — взревела Нелли Фёдоровна. — Меня здесь унижают, а ты про сцены! Ты что, не понимаешь? Они тебя сделали нищим в твоём же доме! Требуй своих прав!
— Он не имеет на них прав, — холодно отрезал Сергей Владимирович. — Точка.
Игорь стоял, судорожно сглатывая ком в горле. Потом его взгляд упал на Ксению. В нём было что-то детское, предательски-обиженное.
— Ксюш… — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Ты… ты знала? Ты знала всё это время?
Ксения посмотрела на него. На этого человека, с которым делила постель, быт, планы на будущее. Который за три года ни разу не встал между ней и его матерью стеной. Который отводил глаза, когда та поливала её едкими замечаниями. Который молчал, когда нужно было кричать в её защиту. Который сейчас выглядел не как преданный муж, а как мальчик, у которого отняли игрушку, в которую он уже мысленно играл.
Она медленно выдохнула. Всё внутри было пусто и холодно.
— Да, — произнесла она чётко, глядя ему прямо в глаза. — Я знала.
— И ты… ты мне не сказала? — в его вопросе звучало настоящее изумление.
— Ты не спросил, Игорь. За три года ты ни разу не спросил.
Тишина после её слов была оглушительной. Гости замерли в неловком оцепенении. Брат Ксении, Денис, прикрыл рот рукой, но хмыкнул — сдержанный звук прозвучал как выстрел. Друзья Игоря уставились в свои тарелки так пристально, будто в оливье открывали тайны мироздания.
Нелли Фёдоровна, бледная как полотно, с резким движением схватила свою огромную сумку.
— Я не останусь в этом логове неблагодарности, — прошипела она, и её голос дрожал от бессильной ярости. — Игорь. Пошли. Сейчас же.
Все взгляды впились в Игоря. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто на раскалённых углях. На его лице шла война — между сыновним долгом, который материнский коготь впился ему в плечо, и животным страхом остаться на улице. Он был загнан в угол, и всем было это видно.
— Мам, может, успокоимся? Просто сядем и… — начал он жалобно.
— Я сказала: «ПОШЛИ», Игорь! — её крик разорвал тишину. — Или тебе нужно, чтобы твоя законная жена ещё раз при всех объяснила тебе твоё место? Ты слышал? Ты здесь никто!
Игорь посмотрел на Ксению. Его взгляд был умоляющим, полным немого крика о помощи: «Скажи что-нибудь! Останови это! Возьми мою сторону!»
Ксения молчала. Она просто смотрела на него. И в этой тишине было больше силы, чем во всех криках его матери.
Тогда он сделал неуверенный шаг к прихожей. Остановился. Бросил взгляд на праздничный, но теперь мёртвый стол. Сделал ещё шаг. Нелли Фёдоровна уже натягивала свой леопардовый плащ с таким видом, будто облачалась в мантию изгнанной королевы.
— Игорь, — раздался спокойный, весомый голос Сергея Владимировича. Он не встал, просто повернул голову. — Если ты сейчас уйдёшь… хорошенько подумай. Подумай, куда и на каких условиях ты потом захочешь вернуться.
Игорь замер на пороге гостиной, одной ногой уже в прихожей. Он обернулся, и его взгляд снова нашел Ксению. В нём была обида, растерянность и какая-то детская уверенность, что его сейчас пожалеют.
— Ксюш… — голос его сорвался. — Это же… неправильно. Как так можно? От мужа — скрывать?!
— А как можно три года скрывать, что ты обещал матери перевезти её к нам? — спросила Ксения так тихо, что всем пришлось замереть, чтобы расслышать. Её голос был ровным и холодным.
Он промолчал, закусив губу.
— Ты собирался просто поставить меня перед фактом? — продолжила она, не повышая тона. — Прийти однажды и сказать: «Вот, мама переезжает, готовь ей комнату»?
— Я думал… мы как-нибудь договоримся, — пробормотал он, избегая её взгляда.
— Ты не думал, Игорь. Ты никогда не думаешь. Ты просто делаешь то, что тебе мама скажет. Она — твоя мать. А я — твоя жена. Но почему-то ты каждый раз выбираешь не меня.
Нелли Фёдоровна яростно дёрнула его за рукав.
— Игорь, я жду тебя в лифте! Ты слышишь меня?
Он посмотрел на Ксению в последний раз. В его глазах промелькнуло что-то — может, осознание, может, прощание. Потом он опустил голову, повернулся и вышел в подъезд. Дверь за ним не закрылась. Свекровь, бросив в квартиру последний уничтожающий взгляд, с силой хлопнула ею. Звонкий удар эхом разнесся по тихой квартире.
Гости сидели в ошеломлённой тишине. Потом Денис, брат Ксении, негромко присвистнул.
— Вот это, блин, развязка… Я в кино такого не видел.
Сергей Владимирович медленно выдохнул, отпил из бокала и поставил его на стол со звонким стуком.
— Ну что, — сказал он, окидывая взглядом стол. — Праздник, можно сказать, только начался. Кто хочет горячего? Суп, я смотрю, остывает.
Первые три дня Ксения жила как в стеклянном колпаке. Звонки Игоря приходили десятками. Сначала это были гневные, полные возмущения сообщения: «Как ты МОГЛА? Это подло! Это нечестная игра! Ты обманула того, кто тебе верил!». Потом тон сменился на канючащий: «Ксюш, давай поговорим. Мы же можем всё решить. Я не хотел тебя обидеть, честно. Давай встретимся». А затем пошли требования, выстраданные, видимо, под материнским диктант: «Я твой законный муж. Я имею право находиться в этой квартире. Ты не можешь меня не пускать».
Ксения перенесла его номер в папку «Спам», а потом и вовсе заблокировала. Нелли Фёдоровна названивала её родителям, кричала в трубку о «коварном обмане», угрожала подать в суд и «развести их по полной программе». Сергей Владимирович, выслушав очередную тираду, вежливо и чётко, как по инструкции, напоминал ей о статьях Гражданского кодекса и вешал трубку.
Через неделю Игорь пришёл сам. Стоял под дверью с увядающими розами и коробкой Рафаэлло — он почему-то всегда думал, что они её любимые, хотя она терпеть не могла кокос. Звонил в домофон, потом стучал в дверь кулаком. Сначала тихо, потом настойчивее.
— Ксения, открывай! Мы должны поговорить!
Она не подходила даже к глазку. Сидела в гостиной, обняв колени, и смотрела на ту самую люстру, которую назвали дешёвой.
В какой-то момент за дверью раздался его сдавленный, полный бессилия крик:
— Ты не имеешь права меня не пускать! Я здесь прописан! Я — твой муж, ты слышишь?!
Тогда она встала. Медленно подошла к двери и открыла её. Он стоял на площадке, взъерошенный, в той же куртке, что и в день новоселья. Глаза были красными, будто он не спал.
— Да, Игорь, — сказала она спокойно. — Ты здесь прописан. Это правда.
На его лице мелькнула надежда.
— Но жить здесь ты не будешь, — закончила она.
Он попытался шагнуть вперёд.
— Ты не можешь меня просто выставить!
— Могу. Это моя квартира. Если хочешь оспаривать — подавай в суд. У папиного юриста уже всё готово.
— Ксюх… ну за что? — его голос сорвался на шёпот. — Я же… я тебя люблю.
Она посмотрела ему прямо в глаза, без злобы, уже почти без боли.
— Ты любишь свою маму, Игорь. Иди к ней.
Он попытался просунуть ногу в проём, но Ксения упёрлась плечом в дверь. Они замерли так на несколько секунд — два силуэта в проёме, два чужих человека, разделённых порогом её квартиры. Потом он отступил. Силы оставили его.
— Ты… ты пожалеешь об этом, — глухо бросил он, уже отворачиваясь.
— Возможно, — тихо ответила Ксения. — Но уж точно не с тобой.
Дверь закрылась с тихим щелчком замка.
Через месяц пришло официальное письмо от какого-то юриста. Игорь требовал компенсацию за «моральный ущерб» и признания за ним доли в квартире, так как он, цитата, «вложил значительные средства и силы в ремонт». Юрист её отца ответил сухим, на трёх страницах, письмом, где к каждому пункту были приложены копии чеков за стройматериалы и квитанции об оплате работ, все — на имя Людмилы Сергеевны. Никаких денежных переводов или расходов со стороны Игоря обнаружено не было. Дело даже не дошло до суда — претензии рассыпались в прах.
Развод прошёл удивительно быстро и тихо. Игорь не явился ни на одно заседание. Судья, просмотрев материалы, расторгла брак заочно. В тот же день Ксения подала заявление об аннулировании его регистрации по месту жительства. Просто пришла в МФЦ и написала заявление. Это заняло двадцать минут.
Случайная встреча произошла через полгода в торговом центре. Ксения шла за новыми шторами — на сей раз тёмно-синими, бархатными, которые она выбрала сама, ни с кем не советуясь. И увидела их. Они стояли у витрины с телефонами. Игорь выглядел постаревшим и помятым, в той же вмятой куртке. Рядом, как его тень, суетливо жестикулировала Нелли Фёдоровна. Она что-то яростно доказывала, тыча пальцем в витрину. Игорь слушал, виновато пожимая плечами, с тем самым знакомым, покорным выражением лица. Он был полностью поглощён этим спором, этим вечным объяснением.
Ксения прошла мимо, не замедляя шага. Он её не заметил. Она вышла на улицу, вдохнула полной грудью холодный, колкий воздух. И поймала себя на мысли: никакой тяжести в груди. Никакой горечи. Только лёгкое, почти постороннее удивление: как же она, собственно, терпела это целых три года?
Дома она заварила чай — травяной, с мятой и имбирём. Устроилась на том самом «слишком мягком» диване, включила торшер (ту самую «дешёвую» люстру она давно заменила) и открыла книгу. За окном спускались ранние зимние сумерки, окрашивая небо в цвет сирени. В квартире стояла глубокая, умиротворяющая тишина.
Телефон тихо завибрировал на столике. Сообщение от отца: «Как дела, дочь? Всё спокойно?»
Ксения улыбнулась. Набрала ответ: «Всё отлично, пап. Абсолютно. Спасибо тебе».
Она поставила чашку на стол, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Где-то внизу, с улицы, доносился ровный гул машин, чей-то смех. А здесь, на седьмом этаже, в квартире с когда-то раскритикованными «больничными» обоями, было тихо. Тишина была особенной — в неё не вплеталось ни единого чужого голоса, никаких требований, причитаний, скрытых угроз. Только её собственное дыхание и далёкий, приглушённый ритм города.
Ксения открыла глаза, взяла книгу. Свет от торшера, того самого, который она купила сама, упал на страницу — мягкий, тёплый, ровный круг.
И она поняла, что свобода — это не что-то громкое и пафосное. Она оказалась тихой. Она умещалась в двух комнатах, пахла имбирным чаем и звучала как шелест страниц в полной, абсолютной, принадлежащей только тебе тишине.